[Без Заголовка]

Она — лучший русский писатель рассказов. Ее книги переведены на множество иностранных языков и включены в программы университетов. Ее героев любят училки из Саратова и доктора филологии из Беркли. 9 сентября Татьяна Толстая поменяет липтературное ампула: на Московской книжной ярмарке будет представлена «Кысь». Первый роман Толстой — книга странная, гомерически смешная и виртуозно написанная. Алексей Зимин, под предлогом выпить водки «Гжелка» и закусить ее маринованным подосиновиком, проник в квартиру писательницы, чтобы поговорить о «Кыси». Фотографии Игоря Мухина.

TT

торое содержало бы «мю». Мягкое «м» перед «у» невозможно. Недаром же любители «мюсли» называют их то «мусли», то «мысли». Мы обживаем язык, как природу: протаптываем удобные тропинки, обрубаем ветки. Зелюки, пожалуй, могут у нас прижиться, но это больше к югу, в степях.

А мне нужен был густой лес, поляны, речки, чудь и водь, родная сторонка. Тут ведь раньше до нас чудь жила. Есть такая легенда, что когда пришли славяне, то «чудь в землю закопалась». Никто не знает, что это значит, но вы себе только представьте: прут через лес славяне, краснорожие, желтоволосые, грубые. И чудь, тихая, пугливая, совершенно непонятная, сама закопалась в землю! Со всеми своими горшками, вилами, лентами, сарафанами! Не убили, не полонили – ушла. По-моему, она и сейчас тут, уже совсем прозрачная, ее днем не видно.

Но по ночам она в лесу шуршит – передвигает что-то, устраивается. Слова шепчет, и если прислушаться – они попадают в голову и там застревают. А через слова уже видны другие миры. Из одного слова можно целый мир вытянуть. Так что когда я, уже дописывая роман, обнаружила в стихах коми слово «кысь», то, конечно, очень обрадовалась: свои, свои! Ведь коми и чудь – двоюродные.

• В романе нашлось место не только лесным словам, но и мату.

– Слава богу, это само по себе мало кого взволнует. Дискуссия о том, допустимо ли употребление матерных слов в печатном тексте, закончена. В моем тексте неформальных выражений штуки три. Думала довести число до четырех, но решила, что это перебор. Конечно, среди литераторов всегда найдется горстка невротиков, которым кажется, что неформальной лексики в тексте должно быть много, что это волнует, что это смело и остро. Это все равно, как если бы повар, полюбив приправы, готовил блюдо из одного лишь перца и лаврового листа. Я бы к такому в ресторан не ходила. Я знаю, что говорю: как-то раз в Америке я попала в гости к юристу, который мне за большие деньги делал грин-карту, так что я от него полностью зависела и уклониться не посмелася. Позвал он меня на свой день рождения – а почему позвал, потому что он, как водится, полагал, что я – Я зря времени не теряла: просмотрела несколько тысяч новидений, занималась столоверчением, передачей мыслей на расстояние, прочитала несметное количество текстов — газеты всякие, инструкции к гвоздодерам, патриотические листовки, советы на куриных кубиках, сборник стихов на языке коми

дочь Льва Толстого, то есть родилась до 1910 года, ну, американцы не знают ни литературы, ни арифметики, – а на этом дне рожденья обед на 50 приглашенных готов или его крепостные – непальцы, грустные люди синего цвета, ростом с карандаш.

Они тоже служили ему за грин-карту, он их заставлял работать санитарами в частном доме для престарелых, которым он тоже владел, – все это он рассказал мне с гордостью рабовладельца... И вот он велел им приготовить непальский обед. Приготовили. Состоял он, в основном, из белых резиновых кубиков без соли, плавающих в темно-оранжевом огненном соусе, сваренном из чистого перца. Еще там была куриная кожа в том же соусе. Бараньи ключицы в том же соусе. Лапки ящериц – в нем же.

Чьи-то глазки – в нем же. Это вроде концентрированной соляной кислоты. Съешь ложку этого варева – и можно изрыгать пламя, как в цирке. И вот тут и наступила «расплата за пьянство, разбой и разврат» – все 50 гостей с вытянутыми лицами держали перед собой пластиковые тарелки с напалмом и не могли проглотить ни ложки.

А непальцы навалили себе горки вкуснятины, ели, щебетали по-своему и были абсолютно счастливы.

– Кстати, о еде. В романе едят мышей, червырей, хлебеду, грибыши, пьют ржавь и даже съедают птицу-древяницу...

• ...зато птицу-блядуницу не едят: у нее мясо жилистое.

– Такое впечатление, что этот мир населен не столько людьми, сколько...

• ...мутировавшими словами. А это ведь и есть главное последствие описанной в романе катастрофы. Мутация языка.

• В «Кыси» полно стихов – от Пушкина до Гребенщикова. Есть среди них ваши?

– Нет, стихов придуманных нет. Там решительно все – цитаты. Вот вы узнали Пушкина, Гребенщикова, еще кого-то, но всех авторов вы вряд ли узнаете, да это и не нужно. Это мой личный круг чтения, частица его, смутный абрис души, вернее, одной из душ, ведь у человека не одна душа, а несколько. Вот древние египтяне считали, что их две – «ба» и «ка». И любимые стихи проявляют, так сказать, очертания одной из этих душ. С чем бы сравнить?

В финале уэллсовского романа человекневидимка, голый, бежит по улице под осенним лондонским дождем. А за ним гонится толпа. И струи дождя, упав на его невидимую поверхность, проявляют его, обозначают, выдают его преследователям.

И они набрасываются на этот водяной силуэт, забивая невидимку до смерти.

• Не об этой второй душе ваш роман?

– Вы имеете в виду, что надо было это написать на обложке?

– Что вы будете делать, если критики вас догонят и побьют?

– А я в землю закопаюсь. Я теперь знаю, как это делается.