Институт «Стрелка»

Институт медиа, архитектуры и дизайна откроется летом лекциями и семинарами, а осенью здесь начнется образовательная программа архитектора Рема Колхаса. Петр Фаворов узнал у создателей «Стрелки» Александра Мамута и Ильи Осколкова-Ценципера, зачем они это сделали — Каким образом мысль взять и открыть школу архитектуры, дизайна и новых медиа вообще приходит в голову? Александр Мамут: Ценциперу такие мысли в голову приходят, поэтому он пусть и рассказывает. Мне эта мысль в голову не приходила. Ему вообще, мне кажется, нравится всех учить.

Илья Осколков-Ценципер: Да, это связано с еврейскими комплексами — страсть всех учить, хотят они этого или нет, до последнего. На самом деле мы просто прикинули, что делать с этим пространством. Поскольку там была «Арт-стрелка», Саша не хотел относиться к нему просто как к неподвижимости. И мы стали думать, как сделать так, чтобы там продолжала происходить какая-то культура, но чтобы это было понужнее и поэнергичнее. Знаете, ведь и «Афиша», которую я делал раньше, — тоже, в общем-то, заведение образовательное, плохо замаскированное под бизнес. А архитектура и дизайн всплывали в разговорах на протяжении многих лет просто в силу состава обычно выпивающих вместе с нами людей. Так что это все довольно естественно получилось.

— Вы от каких-то примеров отталкивались или, наоборот, от противного шли? Ценципер: Выяснилось, что достаточно не говорить себе: «Давайте улучшим Строгановку, или МАрхИ, или Полиграф, давайте сделаем то же самое, но с самыми лучшими профессорами». Как только ты говоришь: «Давайте сделаем лучшее место в мире» — не факт, что оно у тебя получится, но уровень амбиций и вопросов, которыми ты задаешься, сразу делается другой. То есть ты сразу начинаешь искать собеседников не только в России и думать об этом непровинциальным образом. Вот это, наверное, самая важная вещь, которую мы сделали, — перестали думать как о возможных собеседниках только о людях, которых мы и так знаем.

— А вы это вообще для себя придумывали или чтобы улучшать мир вокруг? Мамут: Всегда хочется что-то для себя хорошее сделать в первую очередь. Но, с другой стороны, в последнее время ничто не доставляет мне такого большого удовольствия, как сделать что-то хорошее для других. Как-то так.

Ценципер: Ну я просто ничего в жизни не умею делать, кроме как менять пространство вокруг себя. Вот и занимаюсь этой деятельностью. Иногда появляются в голове сомнения, насколько у нее есть перспективы в экзистенциальном смысле, но выбора у меня особого нет. А на более практическиом уровне — неприятность пространства, в котором мы

находимся, связана не только с коррупцией и всем подобным, но и с некомпетентностью. Мы с архитектором Юрием Григоряном тут прикидывали, что если, например, разрабатывать генплан Петербурга, то в ежедневном режиме над ним должно было бы работать раз в пять больше специалистов, чем всего есть сейчас в России, — чтобы они считали, чертили, придумывали...

Мамут: Исследовали, анализировали, целеполагали — это очень важно.

Ценципер: Так это происходит в Париже, в Нью-Йорке. Мы этого просто сейчас не умеем. Когда-то умели, хоть и не лучше всех на свете, а потом разучились.

— Вы воспринимаете отсутствие этих навыков как какую-то ключевую нашу проблему? Мамут: Нет, ну понятно, что если не сейчас, то в будущем это все придется исправлять. Но, понимая условия, в которых мы сейчас живем в Москве, я для себя не вижу прикладного применения тут. А вот попытаться научить людей, которые в будущем смогут решать эти вопросы, — в этом, мне кажется, очень правильно участвовать. Потому что это должны быть какие-то совсем другие люди.

Ценципер: Это как раз то, из-за чего у нас такой роман с Ремом Колхасом происходит. Архитектура и дизайн — это новый способ думать, отличный, скажем, от бизнес-мышления или от научного мышления. С его помощью можно задаться очень многими вопросами, а потом и попробовать их решить. Ведь дом сам по себе невозможен, он находится на улице, улица — внутри города, город внутри социальных и политических структур. Речь не о политике в партийном смысле, а о том, как общество представляет само себя, куда оно хочет двигаться. И этот способ думать становится все более и более важным в мире, но им мало кто владеет в России.

— А Рем Колхас нас научит? Ценципер: Оказалось, кстати, что он блестяще разбирается в наших проблемах. Он вообще тут был раз пятьдесят. Первый раз Колхас приехал еще в 1967 году, снимать фильм про великого конструктивиста Ивана Леонидова. Знаете, он, например, предлагает тему для семинара — «Thinning», истончение, про опустошение пространства между российскими городами. И это удивительно — наблюдать, как голландский архитектор вдруг формулирует главную мысль творчества, скажем, Федора Абрамова.

— Я так понял, что вам все равно, учить на «Стрелке» русских или иностранцев. Ценципер: Нет, не все равно. Мы, конечно, делаем это из-за русских проблем. Другое дело, чтобы получить правильное образование, нужно находиться в космополитичном контексте. Нужно видеть, как подобные проблемы решаются в других мирах. Но вообще, хоть я и могу головным образом озаботиться проблемами урбанистики в Намибии, Москва меня больше беспокоит.

— А зачем тогда по-английски учить? Визуально талантливые люди, вообще-то говоря, обычно не очень талантливы в языках. Ценципер: Это как если бы открыли медицинскую школу в XVII веке и стали бы там учить не на латыни, а на церковнославянском. Архитекторы — это, вообще говоря, люди, которые говорят и пишут. Есть длинный список умений, которыми должен владеть архитектор, но на первое место я бы поставил английский язык. Если ты его не понимаешь —

ты просто ничего ни о чем не знаешь. И потом, если у человека есть воля и амбиции — ну выучит он за год английский. Если он не в состоянии такое усилие над собой сделать — нам его учить неинтересно. По сравнению со всем остальным это совсем просто.

— А как будет практически протекать жизнь на «Стрелке»?

Ценципер: Сейчас начинается летняя программа — это более открытые, легкомысленные вещи — не только для специалистов. Мы собираемся учить людей, у которых будут ответы на какие-то вопросы, но нужно еще и готовить общество, чтобы оно этими вопросами задавалось. Летом мы строим сеть, чтобы к нам приехали какие-то люди, которые могут у нас учиться, устраиваем лекции всяких важных в этом мире людей, ну а вечером можно выпить или кино посмотреть. А зимой наш прекрасный двор, в котором все это будет происходить, окажется занесенным снегом, и те 20-30 человек, которых мы отберем, залезают в кельи и на протяжении многих месяцев напряженно там работают над конкретными проектами — не обязательно над проектами домов. Это может быть сайт, выставка или книга. И следующая летняя программа уже будет во многом вертеться вокруг того, что они за это время сделают.

Ценципер: Да, первые семинары уже совсем переполнены. И на длинную программу каждый день приходят заявки. Мы их пока не очень разбираем, но там есть, скажем, человек из Бангладеш. Со студентами у нас, мне кажется, проблем точно не будет. Мы ведь создаем идеальный жизненный опыт — то, как каждый вменяемый человек хотел бы провести год жизни, когда ему 24. Прекрасная компания людей, которые тебя заставляют стараться, доступ к феноменальному знанию, место симпатичное. И ты вместе с какой-то крупной фигурой, являясь его полноценным соавтором, работаешь над проблемой такого масштаба, который редко попадается в реальной жизни.

— Каков идеальный студент для этой идеальной обстановки?

— И много заявок приходит от желающих поступить?

Ценципер: Он какой угодно — просто талантливый и амбициозный. Еще очень важно, чтобы это не получились люди, у которых есть хорошие идеи, но которые не зацепляются за реальность. Такой риск существует, и это для меня было бы совершеннейшим поражением.

— Как вы представляете, что с вашим студентом случится потом?

Мамут: Если кто-то захочет использовать это как трамплин для того, чтобы уехать, страшного в этом ничего нет, но мне бы этого очень не хотелось. В идеале — они остаются здесь и как-то находят себя.

— А что они тут будут делать, в нашей сложившейся архитектурно-дизайнерской среде? Взрывать ее изнутри?

Ценципер: Наша заоконная реальность очевидным образом движется к какому-то кризису. Что-то с этим произойдет, так продолжаться не может. Пробки будут больше, детские болезни от загрязнения воздуха тяжелее и так далее. Вообще, для меня успехом будет, если из первого выпуска двое просто пойдут и что-то сделают. Если у человека есть воля и знания, у меня нет сомнения, что он найдет, чем заняться.

Мамут: Может, кого возбудит сама идея этой школы, и он останется ее воспроизводить — тоже было бы прекрасное применение.

— А о каком будущем для школы вы мечтаете?

Ценципер: Для меня есть много разных сценариев, куда все это может вывернуть, в зависимости от того, что будет у нас получаться, что нет, от того, какие люди к нам присоединятся. Я не знаю, что там будет происходить лет через пять, сколько там будет людей учиться, — но если там будут порождаться какие-то смыслы, а потом, через шаг, все это как-то будет отражаться на окружающей действительности, то, значит, все было не зря. Но я уже только где-то на дорогом понял, в какую долгую историю мы ввязались. Основенно по сравнению с журналами и сайтами, которыми я до этого занимался, где через три месяца уже ясно, пан или пропал. А тут еще очень нескоро станет ясно, как и что у нас выйдет.