Дело грачей

те не все было бы ясно. Тот был приятелем Гоголя и Александра Иванова, однокашником Карла Брюллова. Рабус этот – узкая, однако вполне четко прослеживаемая тропа, по которой осуществлялся в середине XIX века эстетический товарообмен. Из петербуржского аристократичного, раннего еще, благородного академизма – в московскую художественную дичь, где пейзаж чаще не высокий жанр, а набор грошовых картинок, продаваемых у Воскресенских ворот. Учась пейзажу у Рабуса, Саврасов получил правильную настройку оптики, правда, несколько устаревшую, нормативную скорее уж для первой половины века. Саврасов здорово воспринял романтическую традицию: все эти виды Рима, Кампаньи и Неаполитанского залива на закате. Кампанья заменялась Сокольниками, Неаполитанский залив – кунцевским болотом. Саврасов преуспевал: академик в 24, тогда же сменил на посту Рабуса, благосклонность критики и даже двора, – но преуспевал как-то скромно и без помпы. В Европу ездил дважды: сначала на Лондонскую, потом на Парижскую всемирную выставку, но именно что ездил – с осторожной бережливостью провинциального обывателя, а не катался, как, бывало, катались в XIX веке. Смотрел внимательно, мотал на ус, отправлял в Москву сухие записки. Видел Констебла, Тернера, барбизонцев. Констебл понравился, Тернер нет.

Дальше – лучший Саврасов. Академизм, пропорции, рисунок – все как будто бы сохранилось, но пропали позднеромантические охи-вздохи, рассветы-закаты, гром и молния, всякая театральность в освещении и эффекте. Саврасов провел тотальную ревизию природных состояний в живописи с учетом русского материала. Другой свет, рассеянный и менее интенсивный, и, соответственно, другая тень от предмета, другая пыль, грязь, снег, наконец. Почти всегда дорога, чаще всего мокрая, с лужами и дырами, почти всегда плавно отклоняется куда-то в сторону, за край холста. На этот поворот грузной тушей наваливается дубовая роща, а на горизонте, как правило, белеет Москва. Царь воздуха, певец простора, наш Добиньи, гигант Саврасов, вышагивающий по Мясницкой улице, – фигура, конечно, целиком московской лепки, здешней фактуры.

С конца 70-х Саврасов, к несчастью, реально пошел по дорогам. Если до того русский пейзаж в Саврасове протрезвился от итальян-

ской приторной эффектности в фигуральном смысле, то запил Алексей Кондратич в прямом, да так, что не дай бог никому. «Вот довели меня, довели... Пойми, я полюбил, полюбил горе... Пойми, полюбил унижение...» – цитирует его Коровин. В живописи все стало как-то стремительно и обобщенно – укрупнился мазок, попер какой-то слишком яркий, неестественный цвет. Это можно понимать, конечно, как прогрессивность, однако лучше уж видеть тут нетвердую руку и ослабшие глаза. «Пьяный Саврасов»/«трезвый Саврасов» – главная антикварная характеристика работ художника, основной ценообразующий фактор, и это следует понимать не в том смысле, что Саврасов брался за холст подшофе, а в смысле

Впечатление, что картина «Грачи прилетели» – вещь засмотренная и замыленная, происходит оттого, что все привыкли видеть ее в репродукции. Вживую много лучше, однако Саврасов выдавал и более чистые ноты

На иллюстрации: Алексей Саврасов. Грачи прилетели, 1871 «пьяный» – то есть «поздний». Весь Саврасов 80-90-х – пьяный: «Распутица», «Весенний пейзаж с избой», «Повеяло весной», «Ранняя весна» и еще одна «Ранняя весна», «После дождя», «Весна. На большой реке», «Оттепель (К весне)», наконец, просто «Весна». Просто влаги ему хотелось – и во всем обновления. «Куда, куда уйти от этой ярмарки? Кругом подвал, темный, страшный подвал – и я там хожу?»

Разворачивается карта шире, шире, протягиваются от Саврасова проселки, тропинки и большаки. Вот широкая четкая черта: Шишкин (младший товарищ по училищу), позже выученик дюссельдорфской школы пейзажа, которую сформировал саврасовский ученик Дюккер. Вот поздние, любимые саврасовские ученики Левитан и Коровин – эти линии расходятся в противоположных направлениях. Вот Перов, приятель, соратник по передвижничеству, также преподаватель училища. В училище Перов прикрывал Саврасова, когда тот начал поддавать. Умер Перов – выгнали Саврасова. Если вернуться в постоянную экспозицию, можно обнаружить саврасовский портрет кисти Перова. В портрете этом внимание привлекает яркий блик в саврасовском глазу, удивительно светится этот глаз – надо видеть.