Борис Трофимов

Сооснователь Высшей академической школы графического дизайна, оформитель десятков книг и один из авторов пиктограмм к Олимпиаде-80 – о том, почему уничтожение маленьких институтов убивает образование и почему студентам-дизайнерам нужно начинать со своего подъезда.

— Вы в ВАШГД уже пятнадцать лет. За это время студенты как-то изменились?

— Очень. Очень изменились. Совсем. Даже за какие-то последние молодые и совершенно неподготовленные, абсолютно. Вот сейчас я пишу для первого курса список художников, которых они должны были бы знать, например, Ле Корбюзье, Малевича или Кандинского. Или там Рембрандта, Вермеера и, допустим, Питера Брейгеля. Потому что иначе вообще очень трудно говорить с ними. Я был на занятиях только что, мы говорим со студенткой про пятно, я у нее спрашиваю: «А ты знаешь такого художника — Миро?» «Нет, не знаю». Ну а как, если не знать Жоана Миро, можно говорить про пятно?

— И чья это проблема? Это проблема школы, семьи?

— Проблема страны. Страны, семьи. Есть же исключения, но таких примеров не очень много. У меня есть очень сильные студенты, у которых и папа, и дедушка — все художники. Но основная масса все-таки это люди, далекие от искусства, и нужно оттуда их вытащить, из этого мрачного, неинтересного, скучного состояния.

— Когда вы учились — разве было иначе?

— Раньше никто ничего не знал, но все хотели узнать. Все же было закрыто, но когда что-то какими-то маленькими кусочками проникало через эти узкие щели советского фильтра — это все студенты впитывали как губки. Когда мы учились, у нас была другая история: мы все начали институт, представляя себя художниками, живописцами или какими-нибудь там монументалистами. В принципе, институт был очень открытый, в это время живописью занимались вообще какой угодно. Ты мог писать и рисовать как угодно, тебя только подхваливали. И мы

графический дизайнер

уже дружили с архитекторами, у нас какие-то сообщества уже были тогда. Мы все друг друга знали, вместе придумывали какие-то штуки и жили какой-то внутренней жизнью, которая, в общем, была художественная. Нужно только было открыть возможности. Открыли это бюро, которое для легкой промышленности делало фирменный стиль, — мы туда пошли. Мы не чувствовали себя дизайнерами, про дизайн вообще разговора не было тогда. Там был главный художник Михаил Шварцман, живописец, совершенно другого склада человек, но тяготеющий к знаковому образу. Мы делали эти фирменные стили, на них уже стал появляться спрос. А потом уже в восьмидесятые годы, во время Олимпиады, в Москве появился заказ на пиктограммы. Спрос должен быть, это должно быть нужно обществу. А сейчас вообще ничего не нужно. Сейчас у нас дизайн волочится за какими-то вялыми заказчиками.

— Ну вот смотрите — на улице же очень много поверхностей, которые заняты...

— Кошмаром.

— Это проблема в заказчиках? Или в образовании, которым государство должно заниматься?

— Проблема и государства в первую очередь, потому что оно этим не занимается. В Англии дизайн считается престижным — королева устраивает специальные конкурсы. Дизайн считается национальной английской гордостью. У нас пока он находится в зависимости от небольших заказов и каких-то неинтересных, пошловатых рекламных кампаний.

— Если государство начнет создавать какие-то институции для развития графического дизайна — не будет еще хуже?