Михаил Галустян

сделать вот так (высунув язык, издает пукающий звук), и люди смеялись. Естественно, если бы 28-летний парень, студент из какой-то другой команды, вышел и так сделал, это не было бы так смешно, хотя он и старался. Но мне многие вещи прощались. Это не выглядело пошло, это выглядело по-детски, по-ребячески, по-хулигански.

— Вы сейчас еще можете продолжать использовать инфантильный имидж — ваш Равшан в «Нашей Раше» так обаятелен во многом потому, что ведет себя как ребенок. Но через какое-то время вы же начнете взрослеть.

— Нет, безусловно, вечно оставаться ребенком было бы глупо. Ну я, вообще, последнее время стараюсь по-другому играть. В пятом сезоне «Нашей Раши» появились более взрослые образы. Я играю майора милиции, меньше кривляюсь, не корчу рожи, больше играю внутренне, глазами. Пошли не основные краски, а нюансы.

— У вас там еще очень хорошо получаются женские образы. Как вы это делаете?

— Женщину играть проще, чем мужчину. Но хуже мужеподобной женщины может быть только женоподобный мужчина. Если ты хотя бы на секундочку что-то неправильно сделал, это ## «Постсоветское пространство насытилось шаблонным юмором, людям захотелось креатива» сразу вызывает отвращение. Мужчина видит, как живет женщина, и ему проще это все перенять, потому что у него с рождения перед глазами мама, бабушка, подруга, жена, дочка, внучка. Многих актеров учат, что надо почувствовать зерно роли, понять мотивации героя, пообщаться с режиссером. Я ничего этого не делаю, я просто начинаю играть и прислушиваюсь к себе.

— Вы брали уроки актерского мастерства?

— Один раз пробовал. Пришла девушка, сказала: «Вот, учи «Онегина», будешь мне рассказывать». Потом мы брали клубочки, она так мне кидала и говорила: «При-и-ивет». А я ей должен был обратно так: «При-ивет». Короче, я понял, что все это не моя история, я этому научен жизнью, я ничего в себе не тренировал, это внутри меня, как-то по умолчанию эти парметры были заданы природой, что ли.

— Вы неоднократно говорили, что бывает такой «животный» юмор, то есть какие-то такие шутки, которые смешны всегда, причем часто невозможно объяснить — почему.

— Это как любовь — невозможно истинные чувства описать словами. Так и животный юмор: вот ты смотришь, в эту минуту, в этом расположении духа, при этой насыщенности желудка что-то тебе показалось смешным, и ты ничего не можешь объяснить, а смеешься. И потом ты начинаешь рассказывать кому-то, а он говорит: «Ты что, больной? Это вообще не смешно». Юмор — вообще скоропортящийся продукт,

и он зачастую играет в сиюминутном контексте — буквально через пять секунд это уже не так смешно. Есть животный юмор, который по своему схемам изначально смешон, — как Чаплин падал. Есть юмор, когда тортом по роже заехали, — то есть некие правила выработаны, это уже больше психология. Она вплотную идет с юмором — человек, который занимается юмором, должен быть психологом. Конечно, животный юмор еще может быть, когда человек рыгнул или пукнул. Ну не знаю, почему это смешно. Потому что мы, наверное, сами хотим побыть на месте этого человека, но не можем в силу некоторых обстоятельств, потому что не так воспитаны. Смотришь в каком-нибудь ролике, как мужик голый прыгает по машинам, а его пытаются восемьдесят человек согнать, — ты смеешься, потому что ты в глубине души, может, тоже хотел бы так побегать.

— Вам не кажется, что качественный, эффективный юмор — вещь по определению безжалостная? Что так называемый «добрый юмор» — это чаще всего нечто пресное и беззубое?

— Я считаю, что лучше перешутить, чем недошутить все-таки. Но лучше всего шутить праивильно, не перешутить, не недошутить. В этом и заключается профессионализм — когда вот еще чуть-чуть, и пошло, и фу, и нельзя так делать. Понятно, что шутки про Зверева уже неактуальны. Ну ты можешь пошутить про Зверева — ты никого не обидишь, но никого и не рассмешишь. Это будет «Ха!», ухмылочка, и все. К сожалению, жестокий юмор всегда ярче воспринимается, всегда шокирующие шутки у людей вызывают выплеск энергии: «Как? Он это сказал вслух!» — Вы с вашим уже довольно богатым опытом продюсером не думаете стать?

— Я для продюсера очень вспыльчивый человек. Я привык, чтобы у меня было все и сразу. А продюсер должен тихой сапой или, наоборот, нахрапом пойти, договориться, узнать всякие финансовые тонкости, всякие подводные камни... Вот тут проявляется весь негатив телевидения и кинематографа. В этом плане я ранимый человек. Я вижу, как все ребята работают, начиная от Семена Слепакова и заканчивая Гариком Мартиросяном, — они все продюсируют программы, фильмы. После съемки идут монтировать, в четыре утра домой приезжают, и уже в одиннадцать у них мотор. В общем, я понял, что я как актер неплохие деньги зарабатываю, а всех денег я не заработаю. Конечно, я смотрю на ребят, у них там свой штат, сотрудники, секретари, кабинеты, они уже больше мозгами зарабатывают, головой. Я понимаю это все, но, блин, так классно, когда я актер. Я не хочу сказать, что им не повезло, что у них этого нет, я хочу сказать, как повезло мне, что у меня это есть. Я изначально был таким, человеком, которого, ну как это... Ну любимчик. Любят меня люди, и я их так же хочу отблагодарить. Я живу по принципу «Я люблю тех, кто любит меня». Если человек меня любит, мне почему-то кажется, что я его тоже люблю.