Армен Джигарханян, актер

Мы работаем над тем, чтобы улучшить качество распознавания текста этого материала.
Вы также можете прочитать его в PDF, переключившись на страницу выпуска.

когда приехал: 1967 год

откуда приехал: Ереван чего добился: самый снимающийся советский и российский актер — сыграл более 250 ролей

Когда я первый раз приехал студентом поступать в ГИТИС, меня не взяли. Сказали: «Акцент у вас». И я отправился обратно в Ереван. В Москве я живу уже 45 лет. И самое страшное, что про многое из того, что я сейчас рассказываю, я уже и не знаю до конца — было это или я это сам придумал. В следующий раз я приехал на работу в Театр Ленинского комсомола. Это был поразительный театр. Им руководил Эфрос, который меня и поввал. Как именно выглядела Москва в то время, не помню уже. Помню, было мороженое знаменитое, напичканное орехами. Вот это помню. Все говорят — Москва изменилась до неузнаваемости. Но запах у Москвы остался тот же.

Я был тогда, как говорится, известный актер в узких кругах. И Эфрос сразу поставил меня репе-

тировать «Жизнь господина де Мольера» Булгакова. Эфрос был суперсложный человек, и я непростой. Одно непростое наложилось на другое непростое, и заварилась большая каша. Но он мне помогал. Почти сразу после приезда он спросил: «Что ты по вечерам будешь делать?» Я ответил: «Да ничего — читать». И он сказал: «Нет. Ты приходи в театр. Другие актеры должны к тебе привыкнуть. Зайди в буфет, чай попей. Через какое-то время они тебя с твоей трудной фамилией начнут узнавать. Сначала мне дали одну квартиру, потом переселили в другую. Дискомфорта будетого не было. И я работал себе в театре до тех пор, пока Эфроса с поста руководителя не убрали. И вот тогда я остался совсем никому не нужный. Потом уже меня нашел Гончаров (Андрей

Гончаров, руководитель театра Маяковского с 1967 по 1987 год — Прим. ред.), и я ушел в Театр Маяковского. А в промежутке... Ну что я делал? Чай пил, как Эфрос советовал.

Я сейчас, может быть, пошлость скажу, но самое трудное в жизни — это просто жить. И жить поначалу было, конечно, сложно. Дело здесь совсем не в деньгах. Ереван — это ведь совсем другой город. Национальный. Армянский. Там ели хорошо, закусывали хорошо. Например, армяне говорят: «Пойдем поотдыхаем», когда зовут тебя поесть. А не так, что «Давайте-давайте, быстро закусим. Все, идем-идем». Очень большая разница.

А потом здесь было просто-напросто очень холодно. А я приехал в Москву даже без головного убора. Даже кепки не было. Мне сказали: «Давай мы тебе купим что-нибудь». Я ответил: «Нет-нет».

Потом начались морозы. И как я мерз! Заработал себе гайморит. А еще было как-то мало очень любви вокруг. Я смотрел на эти пятиэтажки, которые здесь были понастроены везде, и думал: их, наверное, строили люди, которые не любят других людей. Но даже и это было не страшно. Я ведь не ради города приехал, я приехал, чтобы работать в театре. Конечно, я по дому скучал. Но думаю, я понял, что мне просто придется чаще есть пельмени, чем армянский лаваш. Это моя новая жизнь и новые предлагаемые обстоятельства.

Моя карьера в Театре Маяковского началась со спектакля «Разгром». Его по приглашению Гончарова ставил Марк Захаров. На первой же репетиции я с ним познакомился и полюбил его уже на всю жизнь. Мы хорошо понимали друг друга, хоть и были в жизни совсем разными людьми. Например, в этом спектакле я сделал своего героя близоруким. Этого не было в романе, этого вообще нигде не было. Но почему-то на первой же репетиции я начал читать книгу, поднося ее близко к глазам. И Марк мне из зала крикнул: «Армен, вот это очень хорошо». Хотя были случаи, когда мы с ним расходились во мнениях. Он вдруг говорил: «Нет-нет, вот здесь не вставай!» Я ему отвечал: «Но логично же!» И Марк возражал: «Логично — это плохо. Все ждут, что он встанет, а ты сиди». Меня цензура в театре напрямую никогда не касалась. Но «Разгром» мы сдавали месяца три. Это очень страшно: пустой зал и вдалеке две фигуры. И всё ходят и ходят, потому что кто-то сказал, что этого бы не надо. Боялись признаться вслух, что все проблемы оттого, что главный герой романа — еврей. Оттого что мы сдавали спектакль столько дней подряд, у меня сорвался голос — прямо накануне премьеры. Слава богу, нашел людей, которые быстро восстановили мне голос. Потом я в Маяковского играл гастрольный репертуар. И это можно описать очень просто: Джигарханян — счастливец. Мы прожили целых 26 лет при очень хорошем режиссере. И я сыграл там, наверное, все свои самые лучшие роли. Это не просто фигура речи: у нас с Захаровым что-то совпало.

В кино все было по-другому. Свою первую роль я получил еще в Ереване в фильме «Здрав-

ствуй, это я». У этой картины был международный успех. Так что, когда я приехал в Москву, в этой среде меня уже знали. Проблема была только в том, что мне все время пытались поменять внешность. А я смотрел на себя в зеркало и думал: «Хорошее лицо, зачем они его портят?» А эти творцы (не дай бог попасть к ним в руки) все говорили: «Ой, а давайте мы вам сейчас сбреем так вот волосы на висках, что у вас будет лоб, как у Маркса». Я просил всегда: «Не надо. Природа меня сделала таким». С «Местом встречи изменить нельзя» тоже была история. Я очень люблю Говорухина. Но до сих пор простить ему не могу, что он чеплашку мне на голову надел — парик. «Зачем ты это делаешь? — я его спросил. — Чтобы все испугались? И обосрались от страха?» Ведь гораздо важнее, что Горбатый — это умный и обаятельный злодей. Но он меня не услышал.

Про большую славу можно сказать только одно — не дай бог. Это всегда мешает. Я в жизни был свидетелем одной поучительной сцены. Был такой великий грузинский актер Серго Закариадзе. Он в Тбилисском театре играл Эдипа. И у него в этом спектакле была потрясающая мизансцена.

Выколов себе глаза, он выходил из каморки, врезался в солдата и катился вниз по лестнице под невероятные аплодисменты зала. Мы в очередной раз приехали на гастроли в Тбилиси, пришли на «Эдипа», и обнаружили, что он свою звездную мизансцену выкинул. Мы спросили — это потому, что больно было падать? А он ответил: «Нет, это потому, что я играю проблему: человек так плохо себя повел, что выколол себе глаза. А здесь аплодируют актерскому трюку». На меня это в молодости повлияло. Хотя и было трудно. Я, как и все, люблю соблазн — когда аплодируют, кричат.

Есть у меня в жизни вещи, которыми я горжусь по-настоящему. И они не связаны с театром.

20 лет назад у меня появился сиамский кот по имени Фил. Потом так сложилась жизнь, что Фил оказался в Америке. Я здесь играю, он там живет.

И вот мне говорят, что Филу плохо, ему уже 22 года и он скоро уйдет из жизни. Я сел в самолет и пролетел 16 часов, чтобы попрощаться со своим котом. И пусть все говорят, что я чокнутый, но я до сих пор считаю, что это один из моих благороднейших поступков в жизни.

Я до сих пор не думаю про себя как про «большого артиста». Хотя был случай, когда я впервые понял, что это такое — когда государство тебя любит. Горбачев ехал в Италию, и меня позвали сопровождать его в составе делегации. Как со мной обращались! Из дома привезли в аэропорт, чемодан донесли. Когда я спросил: «Можно я отойду?», мне ответили: «Ради бога, хоть на день». — «Так нам же лететь?!» — «Ничего, подождем».