Илья Кабаков

Начал в 1960-е, но до сих пор считается главным. Эмигрировав на Запад, конвертировал закрытую советскую реальность в понятный всему миру художественный язык. Рисует графические альбомы и делает инсталляции, в которых рассказывает о жизни маленьких людей в условиях внешней несвободы

Мы гордимся Кабаковым, потому что других предметов гордости у нас практически нет. Он как Айвазовский для наших антикваров: имеет гарантированный успех. Но при этом Кабаков — художник уже не русский, а интернациональный. Он в хорошем смысле слова расчетливый человек и делает выставки только в местах, имеющих международную репутацию. Например, на Венецианской биеннале или на «Документе» в Касселе. В России таких мест немного — Эрмитаж в Петербурге да Третьяковка в Москве. Большущее заблуждение, что Кабаков, да и вообще русский концептуализм, понятен только русским. Когда мы делали выставку Андрея Монастырского в Венеции, нам говорили: мол, все равно он иностранцам непонятен. Но, во-первых, иностранный зритель гораздо лучше эстетически образован. Ему не надо объяснять, что такое «Черный квадрат», он на нем воспитан. А мы, к сожалению, воспитаны на советской реалистической традиции, и для нас «Черный квадрат» — до сих пор что-то непостижимое. Во-вторых, ассоциативный ряд у западного зрителя не менее вариативен, чем у нашего. Когда Кабаков на «Документе» выставил свою знаменитую инсталляцию «Туалет», многие говорили, что этого никто не поймет, потому как на Западе все чистенько. Да неправда! Там тоже есть засранные туалеты. Так же и с Борисом Михайловым: его знаменитая фотосерия с бомжами «Case History» абсолютно понятна, потому что они и за границей есть, эти бомжи. Оба эти художника имеют дело с «материально-телесным низом» — явлением, хоть и описанным в России (Бахтин), но возникшим-то на Западе (Рабле).

директор по развитию Stella Art Foundation

ХУДОЖНИК