[Без Заголовка]

там отмирают очень многие человеческие функции, в том разреженном воздухе, в котором они существуют. С другой стороны — там довольно внятно обозначена позиция автора, которая состоит в том, что никакого будущего у этого романа нет.

Бондарчук: Ну они могут жить-поживать какое-то время, но то, что мы точно им спрогнозировали, что максимум через два года разбегутся окончательно и бесповоротно, это факт.

Смирнова: Ну есть разные варианты: или он ее поломает — и она начнет лечиться от депрессии...

Бондарчук: Раппопорт считает, что она не сломается.

Смирнова: Уйдет в религию... Начнет заниматься какой-то истерической благотворительностью....

— То есть вы тут расходитесь во мнениях.

Смирнова: При этом сходимся на том, что ничего хорошего не выйдет. Самый большой оптимист у нас — Федор Сергеевич, но и он тоже...

Бондарчук: Мы оба по мере сил защищали своих персонажей.

— Но вот ваш персонаж — при всем лоске он же трус, как минимум.

Бондарчук: Да. Вообще у нас была абсолютно врачебная практика, когда происходило разделение актера и персонажа. Когда ты можешь взять чашку как Бондарчук, а можешь — как Дроздов. И это заслуга Андреевны — репетиционный период, в котором произошло это разделение Бондарчука и Дроздова; мероприятие было довольно противное, зато потом было страшно комфортно, поскольку ты совершенно дистанцируешься от персонажа. Удивительно было, когда в этот микрокосм, который у нас организовался, пришла Раппопорт, увидела, чем мы занимаемся, и в ужасе говорит: «Вы уверены, что мы про все это должны сейчас говорить?» Смирнова: Да, если это не разделить — можно, конечно, использовать чужую органику, но с главными героями это не годится. Актер будет мучиться, тратить себя не на то, что надо, в итоге ты выпьешь чужую кровь без всякой цели.

— А вот отношения Раппопорт с козой, они тоже очень интересные и естественные. Они как выстраивались?

Смирнова: Да, это важно было. Ксюша ходила эту козу доить, чтоб та к ней привыкла. Козу при этом звали Мотоцикл.

— А то, что вы все-таки подпортили зрителю хеппи-энд...

Бондарчук: Ну это вопрос зрительского понимания и желания. По итогам первого показа — когда смотрели четыре, кажется, тысячи человек — было очень видно, как зрители не хотят слышать авторский текст, который ставит довольно жирную точку в этом деле. Где говорится, что они смогут только сталкиваться и расходиться и все это бесперспективно. Нет, не хотим ничего слушать, это все неправда, чушь, у них все будет хорошо. Но это жизнь картины, которая от нас не зависит.

Смирнова: Конечно, какие-то вещи ты программируешь, они случаются, какие-то нет. У нас же был легкий жанровый фильм — хотелось просто, чтоб он при этом не был пошлым и идиотским. Мне в этом плане дорог финальный перевертыш. Мы с Аней Пармас постоянно себе представляли наших друзей, которые будут это смотреть, и когда он вдруг увольняется из министерства и приезжает делать предложение, они все закрывают лица и думают: «Ну вот, обосрались. Под конец обосрались все-таки».

Бондарчук: Да, я вот — живой пример. Я когда сценарий читал, меня холодный пот пробил, потому что я подумал: «Нет, она не могла, не могла это сделать, это же черт знает что».

Смирнова: Ну я не могу выйти из себя, не могу стать другим человеком. Я могу верить в невозможное, но до определенного предела. У меня случай, описанный Виктором Степановичем Черномырдиным: какую партию ни начнем строить — все время КПСС получается. Мы сейчас пытались писать драму. Писали пять месяцев, и она у нас ни х... не получалась. А потом приехали на «Кинотавр», посмотрели там много прекрасных артхаусных фильмов, взглянули друг на друга мутными от впечатлений глазами, и я говорю: «Ань, а может, комедию?» И мы сели и написали все то же самое за пять дней.

— Да, это странно — вы же были очень злобным публицистом, и когда стали делать кино, казалось, что вы и там будете таким страшно злым Шабролем.

Смирнова: Я вообще добрая девушка.

Бондарчук: Ну да, конечно.

Смирнова: Как писал Блок, я смотрю добрей и безнадежней на простой и скучный путь земной. И людей мне, в принципе, жалко. И я знаю, что жизнь трагична и кончается смертью, — мне старшие товарищи про это говорили. Но без сме-

«Я считаю, в моей картине есть только одна неправда. Она глобальная, но она одна, и она там спрятана» ха я на нее не могу смотреть. Потому я страшно уважаю художников, которые могут проникнуться трагизмом жизни, — я не могу. Может, когда-нибудь я дозрею. Вот я смотрю на нашу с Пармас жизнь, которая, в общем, не всегда располагает к хохоту. Но мы же ржем при этом с утра до ночи. Иногда, впрочем, параллельно хочется удавиться. • «2 дня», Авдотья Смирнова, Россия, 2011

2 дня Авдотья Смирнова. В ролях Федор Бондарчук, Ксения Раппопорт, Ирина Розанова, Ангелина Коршунова. Россия, 2011 с 8 сентября

В музей-усадьбу малоизвестного русского классика Щегловитова (друга Льва Толстого, Тургенева и всех русских литераторов) по просьбе губернатора области, конторый хочет построить на месте усадьбы новую резиденцию, приезжает чиновник из Москвы Петр Дроздов (Бондарчук). Потом губернатора возьмут в заложники работники обанкротившегося завода, и Дроздов будет вынужден остаться в усадьбе выслушивать претензии девушки-филолога (Раппопорт) к его скучному внутреннему миру. Однажды девушка припугнет ружьем распоясавшихся туристов, и он всерьез задумается над тем, кто же такой был этот Щегловитов.

Она — хамка, идеалистка и русская интеллигентка. Он — госчиновник, его дома ждет богатая невеста с некрасивыми зубами. Немного ромком, немного мелодрама, «Два дня» Авдотьи Смирновой залиты каким-то очень добрым солнечным светом, который бьет в камеру и отражается в огромных глазах артистки Раппопорт. После «Связи» в Смирновой-режиссере обнаружилась тяга к хрупким, почти невесовым романтическим историям про взрослых людей, в «Двух днях» она просто доводит дело до конца, докручивая конфликт людей с диаметрально противоположными представлениями о реальности до такого накала, что они плохо представляют, как смогут жить, если не будут каждый день друг на друга орать. «Два дня» словно сотканы из приятных мелочей — вот Раппопорт и Бондарчук изображают утку и готовят яичницу, вот похмельный сон про песью охоту, вот, в конце концов, сюжетообразующий момент с козой. Все вместе складывается в такое нежное кружево, которое не могут испортить ни диалоги о судьбах России в режиме «русскую классику нужно запретить», ни даже осознание того, что оба персонажа — в равной степени отталкивающие и неприятные люди. Они разные, а там уж — какие есть. В момент нежности Раппопорт спрашивает у Бондарчука: «Ты не переживаешь, что ты лысый?» — «Очень переживаю». И если кто-то может в это не поверить — то у него, вероятно, нет души. Анна Сотникова

Полная гармония в жизни героев «2 дней» наступает, когда Федор Бондарчук возвращается к девушке колоть дрова