БОРИС МИХАЙЛОВ

— В первую очередь — поздравляю вас с получением премии Spectrum Photo Prize.

— Спасибо большое. Это важное для меня событие, потому что дали мне эту премию за работу, в которую был включен и немецкий материал тоже. То есть это реакция не на мои калорийные вещи, так сказать, а на то, что можно уже трактовать иначе.

— В России мы могли видеть этот немецкий материал?

— Думаю, что нет. Вы не видели его. Хотя есть книга, и возможно, она где-то там у вас есть... Короче, был такой широкий проект, назывался «Макет Брауншвейга» — и там эти картинки были. Вообще Spectrum — хороший очень приз. Саатчи его поддержал, и другие тоже сказали, что это хорошо. Да мне и самому понятно, что это хорошо. Мне это более сейчас интересно, чем все остальное. Потому что это и возможность дальнейшей выставки (в 2013 году по условиям премии у Михайлова будет большая персональная выставка в Sprengel Museum в Ганновере. — Прим.ред.), и возможность какой-то книги, и возможность куда-то съездить.

— И ведь деньги, опять же, приличные.

— И не так часто это бывает. Совсем не часто. И тем приятней, что участвовали в этом очень серьезные люди: работы были хорошие, судили по-честному.

— То есть признание для вас важно. Само это чувство, мол, я нужен, обо мне помнят.

— Нет, вот этого как раз нет. Это совсем не нужное чувство, оно сбивает. Когда оно появляется, ты перестаешь работать. Я так точно. А еще я не люблю сидеть в президиуме.

«Если у тебя много друзей и все они говорят, что ты молодец, а ты им, что они молодцы тоже, — самое лучшее состояние! А когда ты оторвался от остальных, получил какую-то медаль — есть в этом некая ущербность» Один раз вот посидел и понял, что больше не буду. Уж лучше где-нибудь в зале сидеть и оттуда тявкать. Другое дело, если у тебя много друзей и все они говорят, что ты молодец, а ты им, что они молодцы тоже, — самое лучшее состояние! А когда ты оторвался от остальных, получил какую-то медаль — есть в этом некая ущербность. Приятно, важно, хорошо, и без нее, наверное, было бы плохо. Но как-то не скрашивает она жизнь. Может, это уже у меня возраст такой, или состояние здоровья, или другие ценности каких-то появились, но я так думаю.

— Вы сейчас часто приезжаете из Берлина в Харьков или в Москву?

— Вообще Москва очень важное место. Это один из тех краев, которые нужно отрабатывать, нужно осознавать. Дело это бесконечное, и никуда не надо идти. Я никогда никому не советовал бросать Москву, уезжать из нее. Тем более людям, художникам, у которых есть возможность участвовать в выставках. Для них это золотое место! И вообще я считаю, что уезжать не очень правильно. Если бы я в свое время уехал полностью, окончательно, и не возвращался бы в Харьков больше, то забыт бы был очень скоро. Я, наверное, говорю какие-то консервативные вещи — я не стараюсь кому-то угодить, — но просто я это так понимаю. Но сейчас мне уже это не так важно. Каждый человек доходит до какого-то угла, до конца, и хотя визуальность остается той же, ничего

нового он уже не видит. Вот этот момент я считаю самым опасным, и он как будто у меня наступил. То есть сейчас мне можно уже и не возвращаться, а начинать осмысливать новое пространство, которое у меня тут есть. В Москве я год уже не был — и, честно сказать, не тянет. Особенно после того, как мы сделали три выставки, а в ответ получили нулевую реакцию, точнее говоря, вялую. Это было просто очень странно. И когда я об этом вспоминаю, единственное, что приходит в голову: «Да на хера вы кому нужны?» Ведь художнику важно не только бабки он заработал или не заработал, а именно реакция. Ведь даже разговоров никаких не было в тот раз! Ничего! Да ну вас!

— Возможно, мы стали толстокожими.

— Да переели уж, наверное.

— Мы не виноваты — нас кормят и кормят.

— В Европе тоже кормят, а реакция есть! Короче, я не знаю, в чем дело, разобраться довольно сложно. И ругать кого-то тоже не хочется. Хотя это, конечно, хорошая традиция — поругаться. Может, я чего-то не понимаю, может, чего-то не слышу, но — волны нет. Сказали, как камень в воду бросили. И он упал, и даже кругов не пошло. Вот именно этот момент — то, что нет кругов, — самый неприятный. Почему так происходит? Хотя, с другой стороны, это все важно. Человек что-то сделал, ему самому понравилось, а если он еще и продать это умудрился, вообще классно. Понимаете, мы ведь долгое время работали вообще без продаж. Работали спокойненько — фотографировали понемногу. И в то же время любили друг друга, уважали за какие-то достижения.

— Сейчас многих тоже любят и уважают. Некоторые вот группу «Война» уважают.

— Замечательная группа. Очень хорошо, что им дали премию, очень правильно.

— А другие их же объявляют в международный розыск.

— А вот это очень плохо. Их не в розыск надо объявлять, им медали надо выдавать! Хорошая же работа.

— Рисунок на петербургском мосту?

— Это достойное продолжение соц-артовской традиции, которая прошла через агрессию. Она отражает время и показывает сложившиеся внутри страны арт-отношения. Они ушли от объекта, которым особенно сильно московские художники дорожили: сделать объект, чтобы продать его. Объект «Войны» никак не продать. Нарисовал его — все! Образ есть — все! Они показали: образ дороже этих вшивых штучек. Выступили очень мощно. Даже у нас в Харькове наблюдается развитие этой темы. И никто харьковчан за это не сажает.

— У вас еще есть хорошие феминистки — девушки из движения Femen, которые раздеваются на улицах в знак протеста.

— А вот это дурь. Может, для кого-то это что-то и значит, но для меня просто дурь! Я не очень хорошо понимаю, с чем они борются и против чего выступают. Кажется, им просто хочется показаться, и они находят людные места, где можно потрястись. Более того, очень часто кажется, что они купленные. Может, это и не так, но ощущение такое возникает. Почему они именно в этом месте дают шоу, а в этом не дают? Да, очень красиво, когда барышню распинает и тащит милиционер. Для фотографов особенно классно! Вот если бы вдруг выяснилось, что этих девушек действительно придавал какой-то фотограф — специально, под себя, — было бы очень интересно.