Новатэк

ОФИС ГАЗОВОЙ КОМПАНИИ НЕВЕЛИК, НО ДЕЛО НЕ ТОЛЬКО В КРИЗИСЕ, НО И В ТАКТЕ И АККУРАТНОСТИ БЮРО СЕРГЕЯ ЧОБАНА. УЕХАВШИЙ В НАЧАЛЕ 90-Х В ГЕРМАНИЮ, ОН НАЧАЛ ПРОЕКТИРОВАТЬ В РОССИИ В НАЧАЛЕ 2000-Х — И СТАЛ САМЫМ ЗАПАДНЫМ ИЗ ОТЕЧЕСТВЕННЫХ АРХИТЕКТОРОВ. «АФИША» ПОГОВОРИЛА С ЧОБАНОМ.

— У вас на Москву по-прежнему, вероятно, довольно отстраненный взгляд — как вам кажется, чего нам в городе не хватает?

— Я думаю, не хватает публичных пространств, при- годных для комфортного пребывания людей в разное время года, днем и ночью. Москва — город с несораз- мерным человеку масштабом, город широких магист- ралей, которые можно перейти только под землей, да и эти переходы не производят впечатление уютных пространств.

— Это поправимо?

— Ну конечно, поправимо, нужно — извините за та- кое слово — благоустройство. Очень важно решение проблемы первых этажей, какими функциями они на- полняются. И гуманное для пешеходов решение про- блемы пересечения этих широких улиц.

— С широкими-то улицами ничего не сделаешь.

— Да, не сделаешь, хотя Елисейские Поля — тоже широкая улица, и там тоже есть некая визуальная пре- града, но за счет очень благоустроенных первых эта- жей и нормальных переходов там возникает все же

Архитекторы: Сергей-Чобан, Сергей Кузнецов («SPeeCH Чобан & Кузнецов») Место: Москва, Удальцова, 2

/офис/

Состояние: построен в 2011 году

СЕГОДНЯ ОФИС БЕЗ ПАРКА — И НЕ ОФИС ВОВСЕ

ощущение комфорта. Это, конечно, прежде всего требование к девелоперам — хотя сейчас говорить о девелоперах в Москве не приходится, потому что в последние годы в городе мало что строится. Но если все же строится, то надо предъявлять очень жесткие требования к организации первых этажей и вообще лицевых фасадов зданий. Потому что в процессе строительства невероятно быстро теряется качество даже изначально представленного властям проекта. Не происходит додводки деталей, нет тонкой проработки здания под ключ. Все стараются сэкономить на как бы самом маловидимом, но это маловидимое — оно потом становится самым заметным. Непрочный и плохо стареющий материал фасада, неаккуратное остекление и низкое качество примыканий — это не может не остаться незамеченным, это бросается в глаза.

— То есть это совместная ответственность архитектора, девелопера и властей?

— Думаю, да. Вот в Германии существует градостроительный договор, в котором прописано все, вплоть до участия представителя властей в просмотре деталей

фасада непосредственно перед их установкой. Зачастую даже градостроительный совет выезжает на место смотреть на деталь — или главный архитектор города. В Гамбурге, например, он смотрит, какие швы, какое качество поверхностей камня, кирпича.

— В Москве, кажется, сложно представить себе главного архитектора Кузьмина в этой роли...

— В Москве вся система отношений власти и девелоперов под это не приспособлена, здесь обсуждается исключительно градостроительное ощущение от проекта. Александр Викторович очень хорошо разбирается в деталях, выезжал бы больше, если бы он знал, что у него в руках есть механизм, который позволяет влиять на исполнение детальных решений. Не то что главный архитектор Гамбурга это делает, просто потому что у него душа болит. То есть душа болит, конечно, но еще он знает, что если он не примет эту деталь фасада, то ее не поставят. Нужны законодательные механизмы, которые позволяют предотвратить плохое качество исполнения деталей или предписать хорошее.

— Вот с этой бюрократической точ- ки зрения — чем еще отличается рабо- та в Германии от работы в России?

— На первый взгляд — так ничем.

— На первый взгляд, кажется, всем.

— Да нет. Все инстанции те же самые, все процессы похожие. Проблемы тоже стали, к сожалению, похожими. В Германии тоже очень активно начали экономить деньги на качестве и строительства, и архитектуры. Очень печальные процессы происходят.

Но это все, скорее, общие недостатки, а не общие достоинства. Выходит, что не мы приближаемся к западному качеству, а западное качество в силу экономических трудностей приближается к нашему.

— Отношение общества к архитектуре — оно одинаковое в разных странах?

— Знаете, во всем мире неуверенность общества в способностях архитектора за последние десятилетия выросла в разы.

— А сами архитекторы верят в свои возможности?

— Архитектор должен создавать. А не архитекторы больше не верят в то, что архитектор может создать что-то достойное. Архитекторам теперь просто не удаётся переубедить других участников процесса. Они же должны не голосом переубедить — прийти и сказать: «Я сделаю хорошо». Строится здание, и если спустя, скажем, десять лет оно достойно вошло в канву исторического города — вот тогда архитектор переубедил.

— Это результат отрицательного опыта или какойто общественный психоз?

— Мне кажется, и то и то. Но объективно надо сказать, что архитектурная и градостроительная культура находится сейчас не на высоте.

— Это не только про Россию?

— Да, не только. Просто в западных городах, где последние сто лет заботились о сохранении или вос-

произведении исторического ландшафта, актуальная архитектура выглядит острым контрастом, но она не приводит к изменению среды. А в России нужно просто заново создавать саму ткань города — кстати, это похоже на Берлин, где тоже нужно было все воссоздавать и где было принято решение строить более сдержанно и ретроспективно, чем в других городах.

— То есть условные лужковские башенки — они имеют право на существование?

— Сама идея башенок — она неплохая. Кремль — это тоже ансамбль башенок. Нет архитектурной формы, которая бы себя скомпрометировала, и нет ничего плохого в стремлении к более сложной и вычурной форме. Другое дело, что исполнителю не должен изменять вкус, а заказчику нужно знать при этом меру в своем стремлении к экономии. То есть если ты берешься реализовывать сложную деталь, то в нее надо вложить известные средства, потому что иначе она получится банальной.

— Почему вы оказались практически единственным западным архитектором, который успешно строит в России? Для этого нужно родиться тут?

— Да, для меня это тоже большой вопрос. Мне кажется, что в русской менатальности скрыта такая почти детская нетерпеливость...

— Нетерпеливость или нетерпимость?

— Нет, именно нетерпеливость. Не «понаехали тут», этого совсем нет. Но с российским заказчиком всегда так — уже все решили, обо всем договорились, но он снова начинает: «А вот, может быть, сделаем не так?» И к этому тут надо постоянно быть готовым. И надо снова начинать убеждать с нулью — а западные люди, особенно первой величины, к этому не готовы. Чуть не Сталин сказал: «Я в деталях не очень хорошо разбираюсь, но в целом понимаю все лучше всех». Очень характерная черта для российского человека — это и самокритика тоже. Постоянное неверие специалисту — что он мне тут говорит, не боги горшки обжигают, я сам все прекрасно понимаю.

— Только местный архитектор может это вынести?

— Ну либо он может это вынести, либо он все бросает — и получаются те здания, которые мы видим.

«Все, делайте что хотите, у меня рецепторы закрыты».

— И это не только из-за стремления к экономии?

— И экономия тоже, но еще и непоколебимое убеждение, что «я знаю лучше». Множество моих западных коллег не смогли тут вынести именно этого. Вообще, что касается больших зданий — ситуация катастрофическая. Десять лет практически не прекращающегося финансового расцвета на строительном рынке — даже кризис у нас был, я считаю, не кризис, а так, «немножко попугали». И что за это время не возникло целой плеяды выдающихся произведений — это, конечно, ситуация, требующая отдельного рассмотрения.

Интервью: Петр Фаворов