ЩЕНОК

В галерее «Риджина» начала девяностых двери могли впустить танк, полы были рассчитаны на давление десятков тонн воды. Олег Кулик резал свинью, женщина должна была рожать в подвале, рядовые срочной службы держали картины на вытянутых руках. Потом галерея закрылась. А Кулик разделся, стал на четвереньки – и превратился в «человека-собаку».

«Риджина» вернулась. 8 декабря вновь открылась галерея современного искусства, снискавшая славу самой жирной (хозяином был банкир Владимир Овчаренко) и самой скандальной (куратором работал Олег Кулик).

ЩЕНОК

интервью с Олегом Куликом

Меглинская: Тебе все это нравится?

Кулик: Мне нравится, как я себя вел.

режал руку где нужно – кровь остановилась. Кровь ушла, я смотрю: белое мясо, будто курицу взрезали...

Меглинская: Вообще, то, что ты делаешь, тебе нравится?

Кулик: Если я веду себя мужественно, то нравится. Я убедился, что я все-таки трус. Боюсь боли, боюсь бандитов – всего боюсь. А в детстве считал себя смелым человеком. И когда я увидел эту дыру, слоями: кожа, жир, вены, сухожилия, кровь хлещет, – подумал, что умираю. Кровь выходила лужами – облил депутатов сейма с попкорном в первых рядах. Рукой прижал рану. Подходит журналистка, в очках с толстыми стеклами, спрашивает: «А что произошло, что произошло?» Она не поняла – вопль, крик, какая-то тетка стала в истерике биться. И в этот момент у меня из-под пальцев две струйки – журналистке в лицо. И девушка так – хлоп в обморок.

Агунович: Ты как-то готовишься?

Кулик: Перед перформансом обычно три дня вялый ходишь. Придумываешь схему: ты – человек-собака. Человек, который потерял культуру, потерял подпорки и опустился – на четвереньки. Но потом включается другая логика – когда приходят люди, которые ждут чего-то, смотрят особенно. Потом угрызения совести. Но остается чувство радости: что это было? Что, искусство? Приходится что-то говорить, чтобы за придурка не сойти. Просто выброс энергии. Но он только и рождает какой-то смысл.

Агунович: Как ты осознаешь, что нужно сделать?

Кулик: Нужно выступить, что-то сказать, ударить... Бац! – я понимаю, что нужно. Сразу страх: прав я или не прав. И надо преодолеть этот страх – и сделать. Если мы сейчас обсудим сценарий перформанса, а потом я по этому сценарию буду тут бегать вокруг стола, бить посуду, срать, ссать...

Сергей Дандурян [хозяин. – Ред.]: Не надо.

Меглинская: Ты работаешь на рубрику «Скандалы».

Кулик: Многие так работают, но их не знают.

Меглинская: Ты талантливей других?

Кулик: Возможно. Один немец сказал, – мы сидели в бане после перформанса: «Вся гениальность Кулика сводится к тому, что он знает, где, когда и кого укусить».

Агунович: Как ты жанр перформанса выбрал?

Кулик: Жест отчаяния. Какой там жанр? Бред, а не «жанр»: выходишь и даешь человеку по роже, тебя посадят, а ты говоришь: нет, это перформанс. Это форма прикрытия: это перформанс, я нудист, я извращенец, я закомплексован.

Меглинская: Я так и думала.

Кулик: Это все есть, но как же мне еще работать? Я должен быть самым известным, самым мощным художником, я чувствую в себе всё это. Где материал? – Нет материала. Начнешь рисовать так, так, так – это было, было, было. И ты устраиваешь

взрыв всего, что было раньше, потому что в устоявшихся рамках ты ничего сделать не сможешь. В перформансе ты ничего стереть не можешь, это не карандаш. Бежишь, кусаешь – и нет возможности сказать: «Стойте, еще раз». Потом, в записи, можно анализировать: вот это было лучше, это хуже. Но в принципе – перформанс это поражение. Это не скульптура, не живопись, где художник выступает в роли творца-триумфатора...

Меглинская: Может, ты просто оригинальным образом зарабатываешь, чтоб зажить буржуазной жизнью с кучей детей?

Кулик: Может и так, только я не люблю детей, и никаких детей не хочу заводить.

Агунович: А за что тебе платят?

Кулик: Я являюсь украшением больших интернациональных выставок. Там нужен такой радикальный персонаж. Платят за участие, за фотки. Но только на Западе. Здесь я уже лет пять денег не получаю.

Агунович: До Цюриха тебя в Европе не знали. [В 1995 году голый Кулик покусал швейцарцев. – Ред.] А потом?

Кулик: Платили, ставили ограждения, охрану. Но после начали защищать уже меня. Маньяков очень много. В Нью-Йорке взяли одного – я сперва был обижен, что его не пустили ко мне. Человек надел шапку с чучелом птицы, завернулся в американский флаг и стал входить ко мне в клетку. Его останавливают: «Что у вас в руке?» А это – бутылка с бензином и зажигалка – хотел обернуть меня флагом и поджечь.

Меглинская: Ну, это сумасшедший. А нормальные люди?

Кулик: В Вене была демонстрация гомосексуалистов. Они были уверены, что я настолько мощный, свирепый пес, что поплали ко мне в Сецессион [один из самых престижных выставочных залов Европы. – Ред.] десять здоровых мужиков. А что такое голый человек на четвереньках? Беззажитное существо: зубы слабые, руки заняты. Они меня схватили, засунули палку под ошейник и перекрутили. И я задохнулся, уснул – они мне все там пережали.

Меглинская: Ты искренен или делаешь это из карьерных соображений?

Кулик: Ну, когда тебя душат, ты себя очень искренне чувствуешь. В лучшие моменты я абсолютно искренен. Но это бывает редко, как любое состояние экстаза. Я ухаживаю за девушкой – искренен я или нет? Понятно, я хочу ее трахнуть...

Агунович: А ты не боишься, что почувствуешь необходимость последнего шага: потребуется твоя смерть?

Кулик: В каждой утренней молитве я отвечаю на этот вопрос. Он даже не сводится к готовности к смерти – я готов. Но смогу ли я вынести физические страдания? Я молю Бога, чтобы истязания, которые будут перед смертью, я смог бы вынести. Если жест потребует, я готов. В конце концов, я к этому шел, я уже многое сделал...

Агунович: Вопрос в духе романтических анкет: «Как бы вы хотели умереть?» Кулик: Знаешь, я был бы не прочь быть растерзанным животными – на сцене, как гладиатор, в битве.

Меглинская: Да ну?

Кулик: Абсолютно искренне. Это не таякая страшная смерть. Когда ты в драке, ты не чувствуешь боли. Как первые христиане в цирках: умирали за идею. Красиво.

Меглинская: Ты хочешь умереть красиво?

Кулик: Ну, это очень важно: умереть не смешно, не жалко. Было бы, конечно, для меня ужасным, если бы я задохнулся в вагине коровы. Смерть – это как рама у картины.

Меглинская: А в старости ты себя представляешь?

Кулик: О, старость – я о ней мечтаю. Итак, старость: у меня большой двор, поделенный на секции с разными животными. Две семьи крестьян, которые обслуживают эту маленькую фермочку. Обычные домашние животные, известный набор. Только мне нужна еще лисица и орел.

Меглинская: Зачем лисица и орел?

Кулик: Ну... это дикие животные. Мне очень нравится орел, мне очень нравится лисица. Потом, это были любимые животные Томаса Мора – в детстве на меня это впечатление произвело. Я бы еще только касатку завел. И игуан. Дом поделен на две части: женская половина, Людина, – и моя половина. Мы иногда встречаемся в центральном зале, кофе пьем, разговариваем, но живем каждый своей жизнью. Ферма примыкает к моей половине. Что у Люды, я не знаю. У нее там дети, друзья, филологи, прочая шваль. Она очень любит детей. Я чудовищно ненавижу детей. Я бы жил среди своих животных, крестьяне готовили бы мне еду. Покой, тишина.

Агунович: Опять Толстой.

Меглинская: Ты считаешь себя хорошим человеком?

Кулик: Я себя сентиментальным человеком считаю.

Меглинская: И что, убийство может быть художественным жестом?

Кулик: Убить человека – может быть великолепным произведением.

Агунович: Уж по роже-то дать – точно является произведением. Знаю людей, которые чуть не гордятся оплеухами от какого-нибудь художника вроде тебя или Бренера. [Александр Бренер, коллега Кулика. Мастурбировал на вышке для прыжков в воду, наложил в Пушкинском музее. – Ред.] Это как, всякая пощечина ценна? Как понять владельцу произведения, художественный это был жест или нет?

Кулик: Смотря как он подан. Один художник сказал: «Ну что это Бренер – дрочит, дрочит? Я уже двадцать лет дрочу, но не считаю это искусством».

Агунович: То есть, если я получу по морде не при публике, я могу чувствовать себя, как владелец краденого Сезанна?

Кулик: Как подать. Можешь ведь разыграть и другую карту – написать, например. Вопрос PR.

Агунович: Можешь сделать жест прямо сейчас? В смысле – по морде?

Кулик: Могу.

Агунович: И это будет жест?

Кулик: Не знаю.

Агунович: Я тоже. Давай не будем?