Книги

сии валюта – нефть и литература, именно эти недра приватизируют писатели-идеологи, те, кто собирается ворочать обществом (Акунин, Максим Соколов). Быков после «Орфографии» – олигарх: с акциями Серебряного века, в статусе официального наследника Традиции можно многое себе позволить; например, быть идеологом. У него в руках – ключ от шлюза, с помощью которого можно подтапливать все наличное литературное пространство и демонстрировать, что торчит из воды, а что нет. Блок останется, а Сорокин – нет, вот и вся разница, просто и наглядно, хоть убейте.

Второй роман Быкова – не только литературный факт, исторический роман о том, как обderнулась и сгинула русская интеллигенция. В «Орфографии» Быковым выведен закон взаимодействия культуры и варварства, империи и интеллигенции. Революция гибельна для художника, и поэтому его путь – поддерживать империю, какую ни есть. В складках империи можно затаиться и творить, в революции – только погибнуть. Орфография – это и есть добровольные самоограничения художника, необходимые, чтобы не сверзиться в ничто, но существовать

Акунин дал петуха. Третий, последний роман из проекта «Провинциальный детектив» местами боек, местами рыхл и вязок; вещь неровная и не к месту раздутая до двух томов. Стиль – лишаистый псевдолес-

Борис Акунин ПЕЛАГИЯ И КРАСНЫЙ ПЕТУХ ковский сусальный говорок. Материал обработан грубовато, много лишней информации. Встречаются конструкции вроде «направился по направлению». Пелагия расследует убийство пророка секты жидовствующих,

на краю пропасти. Орфография – метафора недевальвируемой шкалы ценностей, нравственного стержня, подлинного таланта; защитный экран от хаоса.

Закон этот действует не только в отношении людей 1918 года, но и нынешних, девяностых-нулевых годов. «Орфография» – хагакуре интеллигента; роман о том, что путь людей книги – поддерживать условия и, стало быть, империю. Это манифест антиберализма и нового консерватизма – двух понятий, с которыми сейчас носится Быков.

«Орфография» – может быть, первый за последние десятилетия роман, который может осуществлять внелитературный текстонический сдвиг, сместить систему ценностей не только в литературе, но и в обществе. Это попытка реставрации интеллигенции как класса – сообщества людей, любящих литературу и способных к внутреннему самоограничению, нравственной орфографии. В орфографических тезисах Быкова чувствуется Голливуд, настоящий Большой Стиль; Быков так уверенно, в хлам, подминает под себя и хихикающий постмодернизм и гибельный модернизм, что его традиционализм подозревая то радикальных сионистов, то густопсовых антисемитов, то воинствующих православных – детектив про религиозный экстремизм.

Кому бы я искренне посоветовал прочесть третью «Пелагию», так это тем, кому интересны не только тексты Акунина, но и сам автор. С ним что-то происходит, он явно пытается соскочить с рельсов. В романе замечателен именно что петух – не тот, который в названии, а петух вокальный – сбой интонации, надорванное акунинское горло, явившееся в финале.

Акунинский конек – игровые детективы, где «разгадываются» классические литературные сюжеты: ситуация Чайки, Гамлета, Капрениной. В третьей «Пелагии», однако, он вдруг вломился в ту единственную историю, в которой детективщику ловить нечего, – про Гефсиманский сад. У него появляется труп non grata – потому что он не труп, а, напротив, воскресение и жизнь. Бывает божественная комедия, но не бывает божественного детектива; задача принципиально невыполнимая.

Радоваться не совсем удачному тексту – свинство. Напротив, вославим этого петуха – точнее, неправдоподобный, конфузный, не лезущий ни в какие ворота финал со вторым пришествием. Акунин в самом деле старался. И посмотрим на проект «Пелагия» цели-

выглядит архиубедительно.

В девяностые все в Быкове раздражало: его нелепый афронт, нежелание хохмить и иронизировать, пафосность, ячество, принсипы. Теперь, после романа, выяснилось: имел право. Быков пересидел всех шампанских остроумцев и становится одной из ключевых фигур нулевых годов. Судя по напору и рембрандтовской внешности – надолго. Проанонсируем-ка еще и книжку быковской публицистики, только что вышедшую – после «Орфографии» дьявольски интересно перечитать быковские эссе про Блока, Пелевина, Чуковского, Честертона, Акунина. Хорошо, Быков; очень хорошо. Проанонсировать следует и новое «правильнописание», которое, сдается мне, приходит вместе с быковской «Орфографией» – второй мейнстрим, антипостмодерн, откат в традиционизм, в серьезный дельный реализм. Первая тройка – Быков, Юзефович, Пелевин.

Быков, конечно, классово свой – homo legens. Неприятно то, что всякая сволочь начнет размахивать «Орфографией», как головой Горгоны, заставляя каменеть и цепенеть все, что ни попадется ей на глаза. Быковские «книжные мальчики» может быть и пи-

шут без орфографических ошибок, зато в жизни – омерзительны.

Кроме того, при всей прельстительности Быкова может же мне быть все равно. Бывает же, что не хочется ставить на этого жовиального бубнового валета, да и вообще играть в его карты; вы идите умирать за свою интеллигенцию, а я буду читать Сорокина и Толстую, утопили вы их или нет. Есть же у человека право на то, чтоб остаться НРЗБ. Тут вся разница в темпераменте.