Город Солнца

будет удачен – ибо нет ничего страшнее, чем уходящая из-под ног почва и теряющий привычную осмысленность и связность мир. И нет ничего сильнее этого страха – что все пойдет не так, как «положено».

Когда это случится, Москву Брайнина будет заливать теплый вечерний свет. Будет лето – неизвестно, какого года,

но ясно, что в Москве. Будет трудно не ощутить свое присутствие внутри безлюдной картины Брайнина, как иногда ощущаешь свое присутствие в несуществующем пространстве зеркала, – потому что трудно не узнать этот вечер. Обычный, один из тысяч вечеров, когда, говорят физики, интенсивнее всего цветоотдача. Когда красфарфоровые пастушки, играющие на свирелях; механический соловей в золоченой клетке; часы с боем. Впереди – авангард. В авангарде – кубистические натюрморты Удальцовой и Поповой (каждый – с грифом скрипки, с легкой руки Пикассо ставшей атрибутом кубистического натюрморта), «Корова и скрипка» Малевича и эскизы Лисицкого к «Победе над Солнцем». Галлюцинации Бориса Эндера, имевшего счастье воспринимать звук в цвете, и жутковатая натурица Лентулова, к музыке имеющая, видимо, только то отношение, которое указано в ее названии: «Реквием». Все, что можно назвать «изобразительным искусством» и в чем можно увидеть «музыку», – хотя бы это был один рояль, изображенный в безлюдном интерьере с пестренькими обоями (автор неизвестен). Удивительно, что выставка не оказалась больше: она легко могла быть больше, учитывая и Кандинского, которого вычеркнули из списков, да и вообще все, что можно было бы найти на эту тему. Нужна была разборчивость – и кураторы проявили разборчивость, даже твердость, из портретов, например, включив в экспозицию преимущественно те, которые выставляются редко. По этой причине на выставка не попал репинский портрет Мусоргского, почему-то все же попали «Княжны Гагарины» Боровиковского и «Гитарист» Тропи-

ки так сильны, что сам предмет кажется уже почти бесплотным, перешедшим целиком в свой цвет. И все цвета разом – облупившейся штукатурки, обнажившегося кирпича, – отделившись от своих носителей, сливаются в общее городское марево. Необычайно красивое и чужое. Разогревающее летним зноем и тут же охлаждаюнина – и вместе с тропининским еще трое, на одной стене образовавшие своего рода семиструный ансамбль. И среди безыскусных работ – безыскуснейший «Портрет неизвестной» работы неизвестного, XIX век, – насчет которого можно вообще сомневаться в уместности термина «изобразительное искусство», зато с нотами на заднем плане.

Что-то к «музыке в искусстве» имеет большее отношение, что-то меньшее; «фиолетовые звуки» Бориса Эндера будут понятны одним, а для большинства покажутся темным лесом. Но отсутству-

щее ощущением полного одиночества, стоит только взглянуть попристальнее на стену ближайшего дома. Знакомое с детства и не требующее слов. Ведь если Брайнину будет присуждена свеже учрежденная премия «Художник Москвы» – что это добавит к тому, что о нем и так известно?

Новый Манеж, до 7 июля ющего Мусоргского все же не хватает. Не в смысле качества. В смысле темы. В конце концов, для темы не менее важны и обратные примеры: невосприимчивости искусства, этого Великого Глухого, – и в том числе невосприимчивости к вещам, осмеюсь заявить, неизмеримо более важным, чем музыка. Репин в таком случае располагается на противоположном восприимчивому Эндеру полюсе. Он писал Мусоргского в палате Николаевского военного госпиталя, за 10 дней до смерти композитора от белой горячки. Писал быстренько, ибо Мусоргский грозил отдать концы в любой момент. Пунцовый нос алкоголика так зарифмовал с красной оторочкой больничного халата, что на эту деталь можно не обращать теперь внимания. В глазах ни тени выражения, но Репин поймал такой момент, такой наклон головы, такой взгляд, который кажется принадлежащим невинному ребенку, – и как он идет нашему гению. Волосы растрепаны – творец. Портрет – великолепен. Кисть – мастера. Все остальное чудовищно. «Жаль эту гениальную силу, так глупо с собой распорядившуюся физически!» – никогда больше у Репина, кроме этой фразы из письма, мы не найдем и следа этой жалости. Если не считать штуку с красным носом и халатом вариантом милосердия.

Третьяковская галерея на Крымском Валу, до 15 сентября