Игорь Пальмин

Абсолютно все в моей жизни произошло случайно. Жена против слова «случайно», говорит — судьба, но я-то что могу поделать, если все и правда случайно. Вот и фотография возникла из ниоткуда. Я еще в Воронеже жил, на геолога учился, когда девица, в которую я тогда влюблен был, вдруг захотела купить фотоаппарат, а я почему-то взялся ее учить. Купил этой девице камеру «ФЭД». Было это в 1951 году. А в университете у меня был друг, генеральский сын, у которого дома хранились трофейные немецкие камеры. Я выбрал себе одну, начал снимать и тут же понял, что мне нужна еще одна, на этот раз собственная камера. Долго собирал деньги и купил еще один «ФЭД». И так с ним всюду ходил — он у меня, как ошейник, висел.

Я в жизни много чего перепробовал: и геологом работал, и на телевидении, и в газете немного. Потом поступил во ВГИК, учился на оператора, переехал в Москву и работал в кинофотолаборатории Академии наук, директор которой меня всячески протежировал. Он и вывел меня на фотоклуб «Новатор», где я побыл года три и вполне успешно выставлялся как фотограф. У меня почти не осталось фотографий с тех времен. Разве что вот угол с рабицей. Я его снял в 1957-м — просто так, ни для кого. Я купил новую камеру и хотел попробовать, как она рисует. И попробовал. А потом эту фотографию в журнале «Советское фото» опубликовали, а на фотовыставке «Новатора» приз дали. Если уж говорить о том, какая из моих ранних работ мне нравится больше всех, — то этот угол. Она точно в моем настроении.

Жил я в коммунальной квартире, и одним из моих соседей был жэковский слесарь. Он частенько заходил, чтобы трояк занять, — скромный такой малый, выпивал. И вот однажды приходит, а я сижу и какие-то фотографии обрезаю. «Так вы фотограф?» — спрашивает он. «Да нет, — отвечаю, — я кинооператор, ну и фотографирую немного». «А не хотите подзаработать? Тут одному скульптору помощь нужна». И пока он это произносил, я уже догадался, что он назовет имя Эрнста Нем известного. Не могу объяснить — просто знал и все. И повел он меня к Эрнсту. А я притащил с собой всякую осветительную аппаратуру, черный бархат, еще какую-то хренотень. Снял что-то. Приношу через пару дней снимки, и Эрнст разносит их в пух и прах. Во-первых: нельзя подсвечивать бронзу с разных сторон. «Что ты мне елочных игрушек наделал?» Во-вторых: нельзя снимать скульптуру на черном бархате — пропадает масштаб. Я этот урок на всю жизнь запомнил. И если когда приходилось снимать что-то

прикладное, всегда следил, чтобы не получились елочные игрушки.

В конце 60-х я также много снимал для Института рыбного хозяйств и океанографии — и в частно-сти, для лаборатории морских акустиков, которая работала, понятное дело, на войну. Спустя какое-то время я из института ушел и начал работать на телевидение — тогда как раз достроили телецентр в Останкино и запустили 4-ю программу ЦТ «для людей с повышенными культурными запросами». Мы организовали цикл передач о море, и я взялся за передачу «Звуки моря». Пошел к своим акустикам во ВНИРО и набрал у них там пленок — как киты разговаривают и прочую муру. Подготовил фотонарезки — в том числе взял кадр, снятый мной в научной лаборатории в Балаклаве, на котором видно, как бросают в море какую-то банку. Передача прошла в эфире, после чего к нам в Останкино приезжают два человека: «Игорь Анатольевич? Пройдемте с нами». Сажают меня в машину и увозят. Как сейчас помню, доехали мы почему-то до Цирка на Цветном, встали, и они давай меня расспрашивать про эту банку: где я ее видел, зачем снимал, для кого? Это потом я уже понял, что сфотографировал некий секретный излучатель, который мои морские акустики испытывали. А я, дурак, взял и показал его на всю страну.

С художниками меня познакомил фотограф Валерка Евстигнеев. Мы с ним вместе работали на телевидении: он был автор, а я его редактор.

Помню, буквально на второй день знакомства Валерка ни с того ни с его меня спрашивает: Я жил в Воронеже, на геолога учился, когда девица, в которую я тогда влюблен был, вдруг захотела купить фотоаппарат

«Вы «Собачье сердце» читали?» Булгаков в те годы был еще запрещенный и ходил по рукам только в самиздате, поэтому я предусмотрительно ответил: «Нет, конечно». На следующий же день он приносит машинописную книгу. И вслед этому спрашивает: «А художники вас не интересуют?» Я спрашиваю: «Какие еще художники?» А он: «Ну эти самые». Ну и я догадался, что речь идет о Немухине, Рабине, Плавинском, Кабакове