ревзин

В конце века главным городом мира стал Нью-Йорк — город без градостроительной политики. Там соревнование, кто построит выше небоскреб. Москва же находится в очень специальной позиции. Здешняя урбанистическая логика имеет две составляющие: научно-идеологическую и экономическую. Последний сильный урбанистический импульс пришелся на конец 60-х годов. Во многих странах возникла идея саморазвивающегося города, который живет как организм, то есть не только растет, но и умирает. Проблема умирания была совершенно новой. Сразу в нескольких странах архитекторы собрали вокруг себя группы ученых и придумали различные модели этого развивающегося и умирающего города. Среди прочего это были идеи НЭРа (нового элемента расселения), которые выдвинула группа русских архитекторов под руководством двух человек — Алексея Гутнова и Ильи Лежавы. Их идея состояла в том, что город состоит из каркаса, срок жизни которого 800–1000 лет, из узлов, условно зданий, которые существуют 100–150 лет, и из плазмы — это киоски, деревянные дома, реклама. Плазма живет 10 лет.

Гутнов придумал новую градостроительную школу. Фактически на сегодняшний день вся архитектурная власть в Москве принадлежит ученикам Гутнова. Кузьмин, проректор МАрхИ Лежава, Скокан. Эта идеология идеально подошла для сохранения города. Наконец стало понятно, что именно сохранять. Прежде сохранялись здания: их реставрировали. А тут оказалось, что предметом идентификации города является его морфотип. Например, мы должны сохранить структуру в центре города с большими дворами. Такая специальная Москва, московский дворик. У нас есть улица, а к ней примыкают два переулка.

Между ними есть какой-то срач, колодец, старый сарай. Это и есть дух Москвы. Если ваш новый дом частично прошел по сараю, а частично по старым рельсам, а вот здесь был старый сортир и тут у нас вход, то получается, что он попал в морфотип. Он воссоздал те линии, которые люди на этой земле уже когда-то нанесли. Идеологически это называлось средовым подходом.

Люди решили, что сараи, сортиры, заборы мы сохранить не можем, но след их — это уже элементы узлов и даже каркаса, и это надо сохранить.

Конечно, никогда в жизни никто не поймет, что архитектор имеет в виду какие-то дома, которые здесь стояли. Но с другой стороны, есть некое ощущение самого архитектора, что он не случайно свой дом построил, что он ориентировался на какие-то тонкие следы, оставленные ему предками. Это очень внутренняя, очень специальная творческая идея, к которой можно относиться скептически или с большим восхищением, как хотите. Но она есть.

Теперь об экономике. Если вы решили построить трехэтажный дом в промзоне в Бирюлево, то правительство Москвы должно провести заседание на эту тему и решить, что этот дом можно там строить. Любая правительственная деятельность — это крайне капиталоемкая вещь. Именно это является основанием для той коррупции, которая наблюдается в Москве в этой области. Все люди, которые занимаются градостроительством в Москве, продают какие-то специальные знания. Инженеры, историки, экологи делают потрясающие вещи. Возьмем комплекс таунхаусов «Остров фантазий» Владимира Плоткина на Крылатских Холмах.

Под этим комплексом есть бетонные дорожки, сделанные в соответствии с оплаченным исследованием экологов. Целый год они окольцовывали жаб, жабы шли, а они наносили на карту то, как идут жабы. Потом так и построили. Это ведь градостроительная концепция? У нас жили жабы на Крылатских Холмах, и они БУДУТ там дальше жить.

Это урбанистика Москвы 90-х годов. В основе ее лежала интересная идея умирающего и восстанавливающегося города, у которого есть законы органического развития. В результате эта идея превратилась в способ кормления чиновников от градостроительства. А на Западе в основе — абсолютная свобода творчества художника. Но по итогам выходит очень похоже.

Если вы пойдете и посмотрите на лучшие остоженские дома, то они очень похожи на какую-нибудь рядовую современную швейцарскую архитектуру. Идет себе здание, все нормально, а потом вдруг р-р-раз — и вбок! А почему? А нипочему! У них нипочему. А у нас тут в XVIII веке купец такой-то ходил посрать и вот так вот угол срезал каждый раз. Это же очень важно.

Самое интересное заключается в том, что вся эта история закончилась. Потому что основная инвестиционная привлекательность до 2003 года была в Москве в пределах Садового кольца. А сейчас основное строительство Москвы осуществляется за пределами исторического центра. Возникают урбанистические проблемы совершенно другого уровня. Сохранять там особенно нечего. Средовой подход тут ни при чем, а нужна какая-то выразительность. Чего-то мы хотим достичь. Сейчас мы находимся в той стадии, когда нужно заменить градостроительную идею архитектурой. То есть мы создаем выразительный объем. Это то, что я называю скульптурой на полянке, и в каком-то смысле это абсолютный провал. Логика в том, что надо уйти от однообразия.

А чтобы уйти от однообразия, мы будем постоянно одну за другой делать все более удивительные скульптуры.