Михаил Елизаров «Мультики»

поддающейся скрупулезному описанию реальности конструируется фантасмагорическая сеть, в которой взаимодействуют реальности и псевдореальности; события здесь не выстраиваются в цепочку, а как бы отслаются друг от друга, накладываются, дублируются, затеняются ложными событиями.

Эта напоминающая о «Проекте революции в Нью-Йорке» Роб-Грийе середина романа — самая скучная его часть; однако именно этот нарративный эксперимент оправдывает произошедшее с героем: корректировку траектории, перевоспитание.

Странное существо, воплощение сверх-Разума, демонстрирует Герману «мультики» про него самого. Эти сюрреалистические «мультики» (диафильмы — страшные, «готичные» советские пиктограммы) показывают не просто поучительные случаи из жизни, а фиксируют существование модели судьбы, кода бытия. СССР — и вот это точно подмеченная Елизаровым черта — был страной не просто «несвободной» в вульгарном американском смысле, а страной, задававшей своим гражданам судьбу, заботящейся о них не номинально — обеспечивая «равенство возможностей», а заботящейся как бы в высшем смысле, следящей за реализацией судьбы своих граждан. Именно отсюда вся эта история о педагогике, перевоспитании, возмездии, детской комнате милиции; в «Мультиках» как раз передана ностальгия по этой самой заботе-в-высшем-смысле.

«Мультики» оказались лучше предыдущих вещей. Елизаров прекратил гоняться за красивой фразой — и подвергать каждое словосочетание изощренной дефектоскопии; текст от этого ожил, перестал производить впечатление сухого и воспаленного, у рассказчика появилось внутреннее спокойствие, долгое дыхание. Отказавшись тратить усилия на шлифовку слов, Елизаров стал слушать сигналы, доносящиеся не от книг, а от настоящей истории, — и в какой-то момент таки уловил что-то важное, о чем стоило написать роман. Он не такой эффектный, как «Pasternak» и «Библиотекарь» — которые в самом деле были похожи на гопнические аттракционы для подвыпивших интеллигентов, — зато это именно роман, а не перформанс в словах.