КАСТА

половине апреля актеры трех поколений восстановят лучшие работы прошедших десяти лет и сыграют их на фестивале «Все спектакли «Мастерской Петра Фоменко». Накануне фестиваля Елена Ковальская проникла внутрь «Мастерской», чтобы разобраться, как устроен самый яркий театр Москвы. Фотографии Владимира Луповского и из архива театра.

Просто так сюда не попадешь. Сначала нужно позвонить. Дозвониться с десятого раза. Спросить Наташу. Представиться Наташе. Понравиться Наташе. Тогда, возможно, она пустит вас на спектакль. Встретиться с Петром Наумовичем – это вообще исключительная удача; сопряженная, однако, с опасностями. Моя единственная встреча с ним проходила так. Петр Наумович принимал в своем кабинете. Диктофон исправно крутился. Мой голос на пленке звучал взволнованно и звонко – но на репликах Петра Наумовича диктофон молчал. Голос Фоменко пленка попросту не зафиксировала. До тех пор подобное случалось со мной только в иерусалимском храме Гроба Господня,

У «Мастерской» два входа. Идя со служебного, почти сразу – будь ты хоть в шубе и валенках – оказываешься на сцене. Проходя через парадный, на сцену попадаешь почти в столько же шагов. То есть сначала попадаешь в крохотное фойе, но если кто неловко тебя толкнет или шубой заденет, сразу оказываешься на одной из лестниц. Наверх – в Серый и Зеленый залы, или вниз – к туалету, буфету и фойе, или в службы – гримерку и костюмерную с курилкой между ними, где на металлическом люке написано, что на него нельзя вставать – провалишься, но вставать больше некуда. Чужому человеку приткнуться в «Мастерской Фоменко» негде. Негде приткнуться даже своим.

Два часа до спектакля. Я захожу со служебного входа. Никем до поры не замеченная, решаю быстренько прошмыгнуть в туалет. Тут же запутываюсь в какой-то занавеске и оказываюсь в Зеленом зале. О том, что это зал, к тому же готовый к спектаклю, свидетельствуют стол в центре и ряды стульев по краям. В первом ряду сидят артисты Полина Кутепова, Андрей Щенников, Илья Любимов, Карэн Бадалов и Полина Агурева. Завернувшись в ту самую красную шторку, в которой минутой раньше заблудилась я, строит рожи Томас Моцкус. «Ребятки, поем всухую», – кричит музыкальный руководитель Галина Константинова. «Пара-пада-бам-пам, пара-пада-бам-пам», – со счастливым выражением на лицах тарабанят актеры в первом ряду. Сбоку у пианино притопывает ногами аккуратная седая дама в кедах и синем рабочем халате. «Ириш, дай проигрыш! Пошли, ребятки, на «Чертог сиял», – кричит Галина Константиновна. Артисты тарабанят. Потом Иришу просят дать потише на текст

Бадалова. Потом просят дать еще раз. Еще раз дать потише. Еще раз дать. Потом кто говорит: «Пора на грим» – и люди растворяются. «Чашку забирайте, кто оставил чашку?» – кричит женщина в халате. Из пустоты материализуется Щенников и снова исчезает, уже вместе с чашкой. Я кидаюсь следом, снова попадаю в занавески, счастливо выпутываюсь – но вокруг уже ни души. Женщину в халате через некоторое время я обнаруживаю в гардеробе: она пересчитывает номерки. Артистов же как не бывало, только Карэн Бадалов за компьютером в комнате с антресолями, которую называют режиссерским управлением, играет сам с собой в карты на компьютере.

Снова, и сразу всех, я вижу их час спустя. Семь вечера. Начинается спектакль. У каждого зрителя в руке – по багровой розе. Я решаю было, что собрались масоны, но завлит Наташа поправляет: туроператоры. Туроператоры, по всей видимости, выбирили спектакль по названию: «Египетские ночи» – это их профиль. Туроператорам определенно не повезло. Молчаливое недоумение сменяется шумом: три человека решают-таки выбраться из зала.

Надо хотя бы раз побывать на спектакле Фоменко, чтобы понять: выбраться из зала во время спектакля невозможно. Зал для этого не предназначен. С этих спектаклей не уходят никогда, поэтому со скрипом в театре не борются и дорога к отступлению не предусмотрена: если у кого случился приступ удушья или диареи, идти приходится прямо через сцену. Один туроператор так и сделал – попал в луч софита, заметался, как заяц в свете фар, запутался в занавеске, так что артист Павел Баршак был вынужден оставить роль и выпутывать его из шторы. Остав

где фотоаппарат исправно щелкал и давал вспышку, но пленка оказалась засвеченной. Писать о спектаклях Фоменко тоже сложно. Они безусловно прекрасны, но чем – так сразу и не скажешь. Кроме того, некорректность журналиста иногда влечет за собой диабетический криз Петра Наумовича или – как минимум – стенания Наташи. Я однажды написала следующее: «Старшие «фоменки» сядут в поезд, и не успеют они развернуть своих жареных кур, как в их новеньком театре...» Наташа разгневалась: «Лена, как вы себе это представляете? Галя Тюнина – и курица?!» С тех пор я полагаю, что старшее поколение «фоменок» питается по преимуществу нектаром и амброзией.

шихся туроператоров ждет неожиданное счастье: актрисы выбираются из корсетов, обнаружив под ними другие, более облегающие, платья, актеры расстегивают рубашки, иные даже спускают брюки. Ксения Кутепова надевает плащ, увешанный мужскими гениталиями, – она играет Клеопатру. «Видишь, вон тот седой с гитарой – это режиссер», – внезапно сообщает соседка сидящей передо мной женщине. «Как, сам Фоменко? – удивляется та. – Так я ему цветы подарю. Мне нравится».

Седой человек с гитарой под мышкой и в потрепанной шляпе появляется ближе к середине спектакля, одновременно с пушкинским импровизатором: он играет его слугу. В финале, когда порядком замусorenные розы летят к ногам артистов, спутник моей соседки, той, что знала в лицо Фоменко, кричит браво громче всех. «Гениально, – машет он головой в сторону вышедшего на поклон Фоменко, – так поставить Пушкина, это просто гениально». Я с ним согласна.

Человека, которого назвали режиссером Фоменко, я обнаруживаю за кулисами по чистой случайности. Он уже снял свою невозможную шляпу и теперь похож на старого клоуна вроде героя «Каштанки», у которого умер гусь.

– Ой, – говорю я, – а смогли бы вы в таком виде на улицу?

– Да запросто, – улыбается Фоменко. – На спор выйти могу, на бутылку шампанского; пройдусь и еще любую девушку поцелую. Потом скажу: ой, извините, перепутал. Он изображает, как расшаркиваются с оскорбленными девушками.

– Ну, я отваленко.

– Простите?

– Отвали, Антонио. То есть я пошел.

– Фоменко, он что за человек? – спрашивая Илью Любимова на следующий день. Мы в курилке, где на люке написано: «Не вставать». Любимов стоит на люке и мерно раскачивается.

– Фома – он живой. Даже чрезмерно живой.

– Можно подробнее?

– Он женщин любит и к актрисам поособенному относится. Война на него нажила серьезный отпечаток. Я думаю, его компанией была дворовая шпана: грабили, прохожих обували... такого я не хотел бы встретить, возвращаясь ночью из театра.

– А как это вы называете его – Фома, разве так можно?

– Можно. Его еще и не так называли. Когда его старые друзья в театр приходят, здесь такой мат-перемат стоит.

Кто бы мог подумать. И вправду, я читала про Фоменко, что ребенком он пережил войну. В последнюю бомбежку Москвы был у мамы в лазарете. Бомба попала неподалеку, его контузило. Что не помешало ему учиться игре на скрипке. Закончил сначала музыкальную школу. Потом Училище Ипполитова-Иванова. Учился в студии Художественного театра. Не доучился – был исключен, говорят, за хулиганство. Потом поступил в пединститут. Изучал литературу и опять играл на скрипке. Была у них такая музыкальная группа: Юрий Визбор (бас-балалайка), Владимир Красновский (гитара), Петр Фоменко (скрипка). Потом был режиссерский курс Андрея Гончарова в ГИТИСе.

А вот что я помню сама. Когда я поступила в ГИТИС, Фоменко там называли не иначе как Петр Наумович. Петр Наумович был седым мастером курса, и из этого курса вызревал театр. В гитисовской жизни, где капустники и елки для детей сотрудников, попойки в «Анчаре» и один на всех косяк «на трубе», «фоменки» не участвовали. О них не ходили слухи. О них вообще никто ничего не знал. Кроме того, что сестры Кутеповы – близнецы. Зато у них были «показы». Даже по этюдам и отрывкам, даже на экзаменах по сценречи и сцендвижению было видно: это уже состоявшийся театр. Изящный и легкий театр, театр без кулис в странных пространствах, включая коридор на третьем этаже, где они учились. В коридоре,

например, македонец Иван Поповски поставил цветаевское «Приключение». Еще в институте они стали ездить за границу, так что к моменту, когда был сформирован театр «Мастерская Петра Фоменко», его уже знали на Западе – а известность его в Москве была и вовсе феноменальной, особенно учитывая, что играли они где придется.

Потом театр Фоменко поселили в кинотеатре «Киев», а к этому времени «фоменок» уже можно было рассчитывать на первый-второй-третий. Первые, основоположники, были уже зрелыми людьми. Галина Тюнина поступила к Фоменко после Саратовского училища и двух лет работы в Театре имени Карла Маркса. Карэн Бадалов закончил Институт стали и сплавов. Андрей Казаков работал в цирке акробатом-вольтижером и учился в Ленинграде на реставратора. Тагир Рахимов закончил мореходку в Находке. Юрий Степанов – Иркутское театральное училище. Рустэм Юскаев отучился на психолога в Саратовском университете и потом два года работал по профессии. Когда Фоменко во второй раз объявил набор в свою мастерскую, некоторым из них было уже под тридцать.

«Мне было все равно, к кому поступать, но знающие люди шепнули: иди к Фоменко», – рассказывает «основоположник» Карэн Бадалов. «А я даже школу бросил, пошел поступать после девятого класса – чтобы только попробовать попасть к самому Фоменко», – говорит Илья Любимов. Любимов – это второе поколение «фоменок». Шестнадцатилетнему Любимову основоположники должны были казаться стариками.

– Они были ироничными, сдержанными и интеллигентными. У нас же не было ничего святого, кроме символа веры – Мастерской Фоменко. У старших со временем появилось художническое ощущение, ощущение небожителей. Фоменко это в них стебет. К нам он подходил совсем с другой стороны. Когда пришли мы, в спектаклях Фоменко появились другие персонажи. Действительно, у старших были Фолкнер, Островский, Шекспир и Цветаева. У новых – «Школа для дураков» Саши Черного, «Гарпагониада» Вагинова, голевская «Свадьба». Новые бывали «на трубе».

По части попоек они тоже были не промах. Так по пути у них потерялся самый яркий и трогательный до слез Миша Крылов – застрял на одной из пьянок. В конце концов, у них был Владимир Епифанцев. Этот ушел на заброшенную фабрику напротив «Урала» играть первоформансы.

Третьи – это последний выпуск Фоменко, после которого он отказался от мастерской. Освободившуюся вакансию тогда передали Сергею Женовачу – режиссеру и бессменному педагогу мастерской Фоменко. Этих молодых людей учили все те же Фоменко, Ольга Фирсова, Евгений Каменькович и Женовач. Но они были совсем другими – воплощенное здравомыслие и прагматизм. Из них на воле остались и режиссеры, новые молодые генции – Василий Сенин, который ставил в Вахтанговском театре, и Миндаугас Карбаускис, перед которым не устоял и сам Олег Табаков – вместе с МХАТом и «Табакеркой».

Вот цифры. Основоположников в труппе сегодня восемь человек. Из второго выпуска в театре осталось четверо. Из третьего в труппу пригласили шестерых.

Я вот встретила в буфете основоположницу Галину Тюнину. Представьте себе, Тюнина ела бутерброд.

А я искала Бадалова. Вчера в это время он был в режиссерском управлении. Играл сам с собой в карты на компьютере. Сегодня его там не было. Впрочем, когда я его нашла, выяснилось, что приткнуться нам негде. Сели разговаривать в так называющем Сером зале – тут Ирина Пегова прилетает: «Мы сейчас здесь петь будем». Позшли в мужскую гримерку – через пять минут входит Тагир Рахимов, тоже с песней. Перебрались в режиссерское управление – сюда песня доносится по театральной трансляции. Трансляцию перекрикивает завтруппой Геннадий Александрович. Он по телефону договаривается о приеме артистов у профессора-отоларинголога. «Когда все так много поют, – объясняет он, – у них возникают проблемы со связками». Можно было бы сесть в фойе – но здесь отчетливо слышится, как распевается на галерее под фортепиано Людмила Аринина: «Слы-ши-те-вы-что-гово-рю-я».

В театре играют «Одну абсолютно счастливую деревню» – лучший, на мой вкус, спектакль Фоменко. Я смотрю его в третий раз. Перед спектаклем все собираются в режиссерском управлении. Карэн Бадалов играет сам с собой в карты на компьютере. Остальные говорят о деле.

– Кто сегодня играет солдата Кукушкина?

– Не знаю.

– А где Моцкус?

– Моцкус качается.

– Когда Моцкус качается, он играет солдата Кукушкина.

Бутафор собирает по столам проволочных мотыльков. Это такая длинная проволочка, на конце крылышки: если покрутить проволочку между пальцами, крылышки начинают хлопать, а стебелек становится почти невидимым – кажется, будто мотылек порхает сам по себе.

В коридоре пахнет горелым. Это Андрей Щенников жжет пробку, чтобы было чем пачкаться. На сцену ведрами носят воду.

Мадлен Джабраилова хлопает себя по плечам и мычит в голос. Полина Агуреева – сегодня ей играть главную роль – натирает пятки канифолью.

– Знаешь как скользко на сцене!

– Полина, там твоя сестра пришла.

– С распущенными волосами?

– С распущенными.

– Ну слава богу.

У сестры Полины Агуреевой прекрасные волосы и целых четыре заколки. Варваре Агуреевой семь лет, она впервые пришла на взрослый спектакль. Варвара похожа на Полину, какой та была, едва поступив в ГИТИС. Я помню – я тогда тоже училась в ГИТИСе. Однажды, после дипломного спектакля «Идея господина Дома», Полина получила премию «Дебюты» и была отправлена в Париж. И я с ней. Полню, как прекрасная Полина, заколов волосы так, чтобы несколько кудряшек развевалось по ветру, в легкой накидке бежала на Монпарнас встречать рассвет. «О-о,

цветочница Монмартра», – цедила ей вслед художник Алена Пикалова. Мы с художницей Пикаловой шли на парижские кладбища.

Полина завязывает вокруг бедер белый платок. Болтаем о том, кто что видел. Она видела «Кислород» Вырыпаева – ей понравилось. Мне тоже. Еще мне нравится Гришковец. А ей – нет. «Фальшь все это, розовые сопли, – говорит бывшая цветочница Монмартра и голосом Буратино передразнивает: – Раньше мар-р-роженое было по семь копеек». Однако надо мчаться в зал – можно остаться без места. Ряды для зрителей сегодня стоят иначе, чем вчера: двумя блоками вдоль узких краев комнаты. Между зрителями – площадка. На площадке (будем называть ее сценой, хотя никакая это не сцена, а просто отвоеванное у зрителей место) – дощатые настилы, мостки, столбы, ящики, лавки, алюминиевые тазы с водой и длинное белое полотнище между тазами.