Платформа Маркс

ИНТЕРВЬЮ: АЛЕКСАНДРА НОВОЖЕНОВА ФОТОГРАФИЯ: АННА ШИЛЛЕР

В галерее «Триумф» открывается выставка Дмитрия Гутова — одного из самых ярких художников поколения 90-х. «Афиша» поговорила с Гутовым о марксизме, диалектике и настоящем искусстве.

— Я прежде всего хотела бы спросить про ваш марксизм. Он ведь совсем не новый?

— Тут надо представлять, в какую чудную эпоху я рос. У меня есть теория, что у человека разум просыпается в 14 лет — тогда он получает главные впечатления жизни. Вокруг меня тогда был самый расцвет диссидентского движения. 1973 год, Сахаров, Солженицын, день и ночь по телевизору этих ссылают, этих запрещают, дискуссии, борьба... Я был всем этим сильно захвачен и к 18 годам прочитал всю запрещенную литературу. И всегда у меня вот в этой сумке...

— В этой самой?

— У меня точно такая же была... В этой сумке у меня, как говорили друзья, всегда лежало «ровно на семь лет». Относительно советской власти у меня сомнений не было, что это гнилье, которое исчезнет. Но меня терзали смутные сомнения: насколько диссидентская критика коммунизма справедлива с точки зрения теории? Однажды я в школьной библиотеке (школа была самая обычная, московская окраина, Кузьминки — Текстили, без ножа там на улицу никто не выходил) взял том Маркса. Это были экономическо-философские рукописи 1844 года. И была там глава, посвященная грубому, вульгарному коммунизму. Это было самое диссидентское произведение, которое я читал. Коммунизм как подавление личности и индивидуальности, как вся гнусность частной собственности в концентрированном виде, которая распределена на весь коллектив. Я был потрясен тем, что это лежало в библиотеке. Все,

что звучало по «Голосу Америки» и было написано Солженицыным и Шафаревичем, не годилось в подметки этому описанию. Это было описание моей жизни. Я понял, что Маркс — великий мыслитель. Стал говорить об этом с друзьями — но они только крутили пальцем у виска.

— А с Осмоловским вы уже в конце 80-х познакомились? То есть вы одновременно пришли к похожим выводам о критике коммунизма?

— Я был учителем в школе, преподавал рисование. Мне кто-то позвонил: мол, сегодня в Уни-

«Я понял, что Маркс — великий мыслитель. Стал говорить об этом с друзьями — но они только крутили пальцем у виска» верситете какие-то странные молодые люди проводят вечер. Я поехал, и там был Осмоловский.

— Это был вечер «Терроризм и текст» (провокационно-теоретический семинар, устроенный Осмоловским и его товарищами в МГУ в 1989 году. — Прим. ред.)?

— Вроде бы да. Ребята — Пименов, Осмоловский и компания — реабилитировали букву Ё и ругались матом, думая, что всех шокируют. Поэтому было обсуждение, я вылез на сцену и сказал: «Никогда не видел, чтобы молодые люди так стеснялись, произнося матерные слова». Я был тогда одет как юный профессор: очки, рубашка, бородка.

Потом началась драка. В общем, было бурно и весело. К тому моменту все диссидентские взгляды моей юности стали масскультурой. И от этого любого нормального человека выворачивало наизнанку. Естественно, Толик (Осмоловский. — Прим. ред..) сразу сильно среагировал, увидев, как толпа взбесившихся мещан объявила поход против революции. Но у нас было расхождение. Для него были важны все анархические движения, авангард. А для меня дорога была враждебная этому линия. Ведь для Ленина и Маркса все формы анархизма были вывернутой наизнанку буржуазностью.

— А вы специально стилизовались под молодого профессора?

— Не то что я стилизовался — но, как говорили те, кто меня знал, «внешность должна быть обманчива». Если ты на самом деле агрессивен и брутан, выглядеть надо скромно и интеллигентно. Помню, в конце 80-х в «Первой галерее» (ее держали Айдан, Митта и Якут) прихожу я на открытие в костюме, чуть ли не в галстуке и берете. И входит такой Боря Матросов — ну «Чемпионы мира», Звездочетов — короче, зашедшие случайно слесари. Они смотрят на меня и говорят: «Ну ни х...я себе, мы столько лет от этого образа ухудили, а он опять вернулся».

— А потом вы познакомились с Авдеем Тер-Оганьяном.

— Я с ним познакомился в тот день, когда он приехал в Москву. Мне кто-то сказал: «Сегодня в Москву приезжает ростовская группировка, будет с ними встреча в гостинице «Юность». Я пришел, была вся команда — Немиров, Кошляков, Авдей. Пафос Тер-Оганьяна тогда был в вопиющем антиконцептуализме. Как он тогда говорил: «Ну

что такое эти все концептуалисты, Восток — в пупок уставятся. Надо вот так!» Живопись тогда еще не считалась радикальным искусством, слышны были отголоски трансавангарда. Тогда еще все это покупалось. Большие картины делались из расчета, что их не придется всю жизнь по углам квартиры переставлять. Среди наших покупателей было мало — хотя, конечно, появился уже Володя Овчаренко. Все накрылось очень жестко в 91-м, когда с началом первой войны в Персидском заливе обрушился американский рынок. И после путча резко пропал интерес к исчезнувшему СССР. Тут уже живопись точно умерла, пока все не возродили Виноградов и Дубосарский в 94-м. Вот это уже был вызов всем.

— И тогда же вы нащупали эту тему анти-модернистской классической культуры и стали делать шрифтовые картины на всякие высокие культурные сюжеты?

— Не то что нащупал. Мой брат говорит, что я с 13 лет не меняюсь. Ничего нового, только ва-

«Я был тогда одет как юный профессор: очки, рубашка, бородка. Потом началась драка. В общем, было бурно и весело» риации внутри сюжета. Я уже в 80-е годы это делал. Уже в конце 80-х у меня были композиции на классические сюжеты, например посвященные королю Лиру на английском в стилистике советских книжных обложек начала 60-х.

— А увлечение текстами Михаила Лифшица тогда же возникло (Лифшиц — советский теоре-