Харуки Мураками «Страна Чудес без тормозов и Конец Света»

довольно топорная, у Вальтера Скотта и Сенкевича лучше получалось), разыграл свою версию через лингвистический сюжет. «Сердце Пармы» есть экспедиция в затерянный языковой мир; это заповедное плато, где все осталось как 500 лет назад. Роман – варево из славянских, финно-угорских и тюркских протословес – кишит жилистыми глокими куздрами: неизвестными, но все равно смутно понятными лексическими единицами. Языковая компетенция автора простирается далеко за пределы словаря Даля. Азарт читателя в том, чтобы наблюдать, как русский язык выдерживает это тюркско-угорское нашествие – и не захлебывается, и остается русским языком. Так на лингвистическом материале демонстрируется процесс колонизации этносов, поглощения и слияния их в единый народ. «Сердце Пармы» – история про то, что настоящее пространство – не на Западе, а на Востоке; что там не пустота неназванная, а историческое, этнографическое и лингвистическое сырье для еще одной империи; напоенная кровью на три сажени вглубь земля, колонизированная не на картах, а по-настоящему. Роман про то, что надобно соответствовать; про время, если хотите, русского челове-

В от золотой, 1986 года, периода акмэ, только что переживший сеанс общения с Человеком-Овцой, но еще не услышавший Norvegian Wood Мураками. Перевели – и слава богу.

«Страна» просторна, пространна и таинственна; устроена при этом не сложнее двухкамерного холодильника. В нечетных главах герой живет в современном Токио и работает на некую корпорацию живой машиной по шифровке информации; в его мозг вживлена программа, запускаю-

ка. Не знаю, заметно ли это, но чуть ли не все важные русские тексты последних месяцев – от быковской «Орфографии» до «Красного Бубна» и «Мифогенной любви каст» – так или иначе имеют отношение к теме империи. Империя на глазах наносит ответный удар: чем больше она истончается в реальности, тем яростнее набухает в литературе; в сумерках империи из слов ткется ее грозный призрак.

«Сердце Пармы» издана гигантским для такого немейнстримного текста тиражом – 14000 экземпляров; я не стану всерьез рекомендовать этот роман для чтения, слишком уж он нелепый; но головой ручаюсь за то, что «Парма» – не графомания. Мне не верите, так знайте: существует чуть ли не целая секта истовых поклонников этой книги, в которой, в частности, состоят писатель Леонид Юзефович и критик-издатель Борис Кузьминский. Заметьте, эти люди не получают тамгу у увтыра, не рассказывают сказки у чувала, не мчатся в Ялпынг и не окунаются в студеный лесной кипун. Им просто нравится; искренне.

Алексей Иванов «Сердце Пармы» Пальмира, Москва, 2003 щая конец света. В четных перед нами маячит полусонный человек, у которого отрезали тень; он живет в Городе на краю света и читает сны, которые хранятся в черепах умерших единорогов.

«Современный» герой пытается понять, что спрятано в его черепе; сонный двойник собирается улизнуть из Города. Один замедляет наступление конца света; у второго конец света уже произошел. Разумеется, оба «я»-рассказчики – половинки одного человека, просто существующие один в другом, как матрешки.

В «Стране Чудес» описана авторская версия устройства мозга; это роман про поиски айдентити с неожиданными для Мураками филип-диковскими мотивами (множество одинаково реальных миров и сознаний, отношения между которыми запутаны); в Америке «Страну» даже называли киберпанковским романом.

Главная достопримечательность полукриминальной-полуфантастической «Страны Чудес» – не единороги и не паранормальные явления, а свойственная Мураками интонация рассказчика.

Этот «я» – один из самых прекрасных в мировой литературе типов. Где бы он ни оказывался – среди чудовищ в глубокой шахте под Токио, в разгромленной

квартире, в постели с невменяемой подружкой – его ничего не пронимает. Его реплики комичести однообразны: «И не говори», «Что да, то да», «Это точно», «Угу». Это восхитительно самодостаточный, упивающийся одиночеством, общением с самим собой молчун; у него нет друзей, но он вовсе не страдает от этого; и войны миров в финале не происходит именно из-за его покладистого характера – ему проще уйти во внутренний мир, чем цепляться за внешний. Мураками – человек, который даже апокалипсис приватизирвал, подогнал его исключительно под себя.

Западная критика демонизирует Мураками – про него сочиняют, что западная развлекательность срослась в его текстах с дремучим японским ужасом. По мне, так все проще: его восточная покорность ходу вещей оттеняется западной иронией над слишком уж большим – непреодолимым – количеством неопределенностей. Жизнь ведь сложнее и неопределеннее любого шифра и любого мнения, правда ведь? И не говори.

ЭКСМО, Москва, 2003 Перевод Д.Коваленина