Дедлайн

жизни, разные годы. Один – 20зо-е, когда он учился у Родченко и с Варварой Степановой намеревался делать репортаж о жизни обыкновенной заводской гайки – от сих до сих.

Другой считает, что тоже учился у Родченко, но с удовольствием вспоминает поздние годы, когда его, уже персонального пенсионера, выгоняли с работы, так как в гэдээровском журнале была опубликована его фотография: голые женщины, выходящие из бани, верх целомудрия. И тот и другой представят на выставке

в Доме фотографии свой канон, классического МарковаГринберга и классического Руйковича – выбрать собственную классику Руйкович и Марков-Гринберг успели сами. Руйкович первым делом заметил, что у него два зала, а у МарковаГринберга три, но они меньше.

И спросил, придет ли МарковГринберг на выставку. Нет, Марк Борисович вряд ли придет, он не ходит. И руку, здорваясь, протягивает не подымаясь из кресла.

• Марк Борисович, объясните один пробел в биографии: вы ведь перед войной работали в Фотохронике ТАСС?

• Точно. В иностранном отделе Фотохроники ТАСС.

• Но воевать вы почему-то пошли связистом.

• Я скрыл, кто я. Я хотел на фронт, куда пошлют. Потом, когда узнали, что я корреспондент ТАСС, меня сразу перетянули в армейскую газету.

• То есть, в военкомате вы скрыли свою специальность?

• Тогда народ набирали. Надо было подавить немца количеством. Умением. И так далее.

• Но почему связист? У вас что, прежняя профессия была связист?

• Ну что вы, какая профессия – кончики проводов соединять. Очень неприятное занятие: лезешь на обрыв, а обрыв – это там, куда бьют, понятно... Тяжелая специальность.

• А с 41-го по 43-й вы снимали?

• Снимал. Я ушел на фронт с ФЭДом – хорошей отечественной машиной, которой песок нипочем. И снимал то, что можно снимать.

• В смысле – «то, что можно»?

• Ну что вам говорить о смысле? Не все можно было снимать. У меня есть кадр со Сталиным и Ворошиловым на Мавзолее, знаете? Там сбоку такая полоса черная идет. Кто то там был, какой-то враг народда – Тухачевский, наверное. Пришлось отрезать.

• Признание как-то сказывалось на вашей работе?

• Меня это не портило.

• Я имею в виду, вам позволяли что-то, чего не позволяли другим? Самому выбирать тему, например?

• У меня были любимые темы, например, дети. Очень люблю детей. И звери: я часто ходил в зоопарк к открытию. К медвежатам, тигрятам и проч. Люблю эту братию.

• А кроме детей и зверей?

• Я снимал все. У меня был допуск в Кремль. Я снимал Сталина в кулуарах: кто-нибудь из колхозников просил у Енукидзе или через Ворошилова, чтобы Сталин пришел в группу сфотографироваться, и он приходил, он очень хорошо знал силу агитации. Когда мы заканчивали, Сталин говорил: «Фото...» Оборачивался так и говорил: «Фото завтра же должно быть у делегатов». Потом, когда мы ездили в колхозы к делегатам, мы видели, как стояли очереди в хату, чтобы посмотреть, как там наш Ваня рядом со Сталиным, представляете? Нет, вы этого даже не представляете.

• Вы сами как относились к роли агитатора и пропагандиста?

• Знаете, я не приукрашивал действительности. Во многих случаях она была очень красивой. Она была жуткая, когда стали стрелять всех подряд.

И когда я уходил на съемку и не знал, вернусь или нет.

• Вам лично что угрожало?

• Был случай, когда мне и Сергею Блохину поручили съемку с Мавзолея, с крыши. Когда мы туда влезли, на Мавзолей, то сразу поняли, что мы... не в ту хату: через спину Сталина снимать придется, а это невыгодно. И в этот момент случился курьез, когда объектив (такой есть – 35 мм) вдруг падает на мавзолейную плиту, тихо катится к краю и с плиты на плиту: бум, бум, бум... Все. Больше нас в тыл к Сталину не пускали.

• Но я не помню, чтобы репрессии задевали известных фоторепортеров.

• Блохин двадцать лет отсидел.

Беседуем с Виктором Руйковичем в Доме фотографии.

• Виктор Авксентьевич, вы уже выбрали фотографии для выставки?

• Да. Во всех моих фотографиях будет преобладать такая свобода, понимаете, – любовь к жизни, к человеку.

• Вас не смущает то, что с Марковым-Гринбергом вас объединяют лишь из-за возраста?

• Да нисколько – это же мой коллега, мой товарищ. Я помню, когда он еще был Марк Марков, это потом, во время войны, он стал Гринбергом. Может, он что-нибудь имеет против? Я против ничего не имею.

• Но вы хоть и ровесники – кажется фотографами разных поколений.

• Я вам вот что скажу: фотографией я начал заниматься не позже Марка. Другое дело, я долго искал себя. Марк уже в ТАСС работал – а я нигде не работал. Я ценил свободу, жизнь – женщин, собак, понимаете ли. У меня был совершенно другой характер. И фотографии у нас разные. Но меня это нисколько не смущает. Я

никогда не был членом партии.

Я в 1916 году был принят в бойскауты. Я не шел работать в штат. В то время как Марк Гринберг снимал на Красной площади, потому что он был служилым человеком, работал в ТАСС, – я ехал на Памир. Я не стремился снимать съезды, портреты разных видных деятелей и партийных бонз...

• А Жуков, а Шолохов?

• Мы с Шолоховым у него в станице сидели, он мне говорил: «Виктор, ты не выпил» – и подливал еще. Мы обещали светлую жизнь уже нынешнему по-

колению – и я ездил, снимал светлые стороны нашей жизни.

Как я понимал жизнь и человека. А меня из-за Шолохова в ЦК вызывали: вы-де исказили образ великого писателя; вы что думаете, мы его не знаем, – он у вас везде с собаками, везде в телогрейке, небритый; вы думаете, мы его не знаем, – мы его на съезде видели. А я им: вы его на съезде видите, а я вам показываю человека. Ну и ничего мне не сделали, поругали только.

А главному редактору влепили выговор от ЦК партии.

• А портрет Лидии Смирновой?

• А какой снимок Смирновой вы знаете, где вы его видели?

• В Интернет.

• Понимаете, у меня нет этого негатива. Я его дал в «Известия» и до сих пор не могу получить назад. У нас была ссора, я разозлился и выкинул все негативы. Надо позвонить, чтобы мне его вернули. Это Марк снимал – и хранил пленочки. А я выбрасывал. У Марка договор с галереей, они торгуют его фотографиями, а моими никто не торгует. Может, пройдет еще 50 лет – и мои фотографии приобретут ценность. Пока только охают, ахают: ах, хорошо как, Руйкович-Руйкович, но никто не покупает... Ну и пусть не покупают.