Карандаш в Солнечном городе

ходить, что спрашивать; все явно и ясно. Но мне кажется неприличным ссылаться на произведения самого Шилова. Речь о другом, о главном. Шилову суждено бессмертие, бесспорно, без дураков: дураки вымрут, а малая планета – астероид 4164 Shilov – останется вечно. Если не сорвется с орбиты и не устремится к Земле, не наведет шухер и не причинит такие разрушения, в сравнении с которыми нынешние перемены облика Боровицкой площади – ничто. Смертный

Это даже как-то само собой разумеется, что «Образы Петербурга» – графика. Если даже теоретически, отвлеченно, графика – жанр, несомненно, более питерский, нежели живопись: коль скоро Петербург есть самый умышленный город на свете, по Достоевскому, графика больше пойдет ему; рисунок и чертеж, проект, – ведь это почти одно. Да и практически выходит то же самое, и противостояние, взаимное неприятие на уровне почти физиологическом «Мира искусства», графично-стилизаторского, петербургского по преимуществу, и так называемой московской живописной школы в исполнении Союза русских художников – самая известная к этому иллюстрация... Впрочем, мы увлеклись концепциями, а хотелось рукоплескать зрелищу.

Зрелище, спасибо кураторам, вышло без дидакичности – знаете, этой неприятной последовательности: вторая половина семнадцатого века, первая девятнадцатого... Нет, тут «Петр I» Серова (начало ХХ века) чередуется с невскими перспективами Махаева (середина XVIII века), а Махаев уступает место Бенуа и Лансере (снова начало ХХ века); зритель бодро пролетает шесть залов и двести лет в перемежку, чтобы упереться в зал'«Мира искусства», который не чередуется уже ни с чем. В общем сюжет совпадает с городской историей (начало прямо остроумно: Петр Соколов, изображение волнующегося побережья Финского залива; так сказать, предыстория), но следует ей без педантизма. Равновесно преподаны хрестоматийные вещи и разные уникумы вроде столетней давности карикатур на деятелей петербургской художественной сцены. По дороге зрителю, помнится, попадалась модель фальконетовского Медного всадника, но уже не вспомнить, к чему она была: к Петру, то есть к первой половине XVIII века, или к Фальконе, то есть ко второй половине. Зритель покидает выставку с приятным воспоминанием об увиденных наконец живьем хрестоматийных Серове и Добужинском. И с каким-то еще чувством, неопределенным, которое приятным не назовешь.

Александр Максович куда как миролюбив. И обращен отнюдь не в апокалиптическое будущее, не в голливудское настоящее, а в гуманное прошлое. Апеллирует, чуть что, к великим мастерам прошлого. И если есть какое-то сомнение, если мучит вдруг химера, именуемая совестью, – убейте ее, Шилов.

Дело вот в чем – и тут не избежать разговора о концепциях. Лучший, светлейший образ Петербурга сложился в начале XIX века – как в отношении физиономии самого города, так и традиций его представления: Галактионов, Мартынов, Садовников, Алексеев, изображавшие Петербург как истинный парадиз, Северную Пальмиру или Северную

Галерея А.Шилова постоянная экспозиция На иллюстрации Александр Шилов.

Автопортрет, 1996 Венецию, изобразили его таким, каким после не изображал его никто и никогда. Потому что после появился Гоголь с его «все не то, чем кажется» – чисто расейской пакостью, ударом под дых: хорошо-то у вас хорошо, да не то, чем кажется, – а потом и Достоевский, и пошло-поехало; и призрачность Петербурга скоро стала мифом более популярным, чем призвание варягов. Исчез приятный город Галактионова, сменился Петербургом Добужинского – чтобы не меняться по сию пору. Возможно, Галактионов был враль не меньший, только в другую сторону, – однако же Галактионова на выставке нет вовсе. Возникший дисбаланс, учитывая общиную перекормленность образами Петербурга в этом году, видимо, и рождает неприятное ощущение, нечто вроде изжоги.

Третьяковская галерея, до конца октября, в Лаврушинском переулке