[Без Заголовка]

Мы работаем над тем, чтобы улучшить качество распознавания текста этого материала.
Вы также можете прочитать его в PDF, переключившись на страницу выпуска.

показ Mercury. Специальный, закрытый, не цумовский — именно для тех, кто там живет. И я обнаружил, что люди там действительно так разговаривают. То есть они действительно произносят слово «элитный», «эксклюзивный». Я тоже считал, что это все просто какая-то психоделия, которая сопровождает нашу работу как некоторое проклятие. Но нет. Кто эти правила задал, я не знаю, но тем не менее они действительно так разговаривают — это феномен, про который можно книгу писать.

Биргер: Ну ладно, может, действительно так разговаривают, но должно ли это быть ориентиром для автора? Мне кажется, даже у глянцевого журнала есть все-таки одна из главных журналистских задач — быть на голову выше своего читателя и вести его за собой. А не спускаться до его уровня и пытаться всячески соответствовать.

Беляков: В Allure меня именно такой подход и греет. Мы пытаемся работать образами. Я вот не люблю прилагательные — они длинные. И я иногда спрашиваю главного редактора Ксению: «Я хочу сказать, что этот цветовой перелив на волосах — он как на полотнах Тициана. Это не слишком?» А она говорит: «Нормально. Может быть, они не знают, кто такой Тициан, но все равно поймут или, может, даже захотят узнать».

Биргер: Формировавшийся в девяностых язык был в первую очередь реакцией на официальный советский стиль, обратная его противоположность — отсюда эта набоковщина и довлатовщина стандартов, которые установил «Коммерсант». У нас тогда поспешили совсем перечеркнуть советское наследие — вот вы не пытались писать более сухим, прямым языком, и что из этого получалось?

«Я иногда спрашиваю главреда: «Сказать, что цветовой перелив на волосах — как на полотнах Тициана, это не слишком?» — «Нормально!»»

Тихонович: На самом деле ничего хорошего, как правило, не получается, потому что, повторюсь, русский язык совершенно для этого не приспособлен. Получается пресс-релизная штука, которую никто не прочитает. То есть в хорошем модном тексте должно быть много прилагательных, а у автора — и образное мышление в любом случае. Это такая особенность языка. Плюс, если говорить о старой лексике, то есть, например, три слова, определяющие человека, который занимается модной одеждой: «кутюрье», «модельер» и «дизайнер». И «кутюрье», и «модельер» сегодня табуированы.

Беляков: «Кутюрье» — это уже совсем нет.

Компаниец: «Модельер» — это разве что тот, кто начинал в 80-х.

Тихонович: В общем, «дизайнер», у нас все дизайнеры. Есть еще слово «фасон», тоже уже устаревшее. Сейчас мы что используем? «Крой», «силуэт». Но на самом деле сейчас многие журналисты не стесняются возвращаться к этим словам обратно. Даже мое восприятие слова «фасон» не такое, в общем-то, негативное стало.

Беляков: У нас в «Аллюре», допустим, практически под запретом слово «мейкап», вместо него «макияж». Мне лично слово «макияж» не очень нравится, оно словно с запахом бабушкиной пудры, но я это правило принял, и оно не противоречит моим базовым принципам Хотя, допустим, когда я работал в «Татлере», там наоборот все было — синтез англо-русско-рублевский.

Биргер: Да, была реакция, сухой язык надоел, а сейчас, видимо, начинают понимать, что он подходил для оперирования фактами.

Тихонович: Может быть, да. Кстати, он был очень заточен под разговоры о кройке и шитье, про предмет моды. Что, наверное, ему прибавляло веса. Уж лучше так, чем «повседневная элегантность», но все равно мода — это больше, чем просто одежда. А тогда это была не мода, просто кройка и шитье.

Биргер: Действительно, мода — это же еще и культура. Не в смысле «искусство», просто она отражает все, что происходит вокруг. А те, кто пишет о моде, часто забывают о том, что изменения в культуре и в стране влияют и на модные тенденции. И вместо «элитки» и кроя-фасона можно как раз попытаться эту подоплеку раскрыть. Вот есть у нас кто-то, кто мог бы, например, провести параллель между Майданом и новыми коллекциями украинских дизайнеров?

Тихонович: Прямого влияния на моду политики, мне кажется, нет — все-таки она зависит от стихийной дизайнерской фантазии. Хотя если мы будем проводить параллели между Майданом и украинскими дизайнерами, то, наверное, поскольку сейчас война, мы найдем какие-то вещи, с этим связанные.

Биргер: Да, ну хотя бы банальное преобладание сине-желтой палитры. И связь все-таки есть — тот же Симачев, в заведении которого мы сейчас сидим, точно ловил и отображал перемены в обществе.

Беляков: Симачев отлично ловил!

Тихонович: Ну вот у нас недавно вышел очень резонансный текст про Дольче и Габбану, про их высказывания против гей-браков. Этот материал — как раз тот случай, когда моду препарируют как некое общественное явление. Наше золотое перо, Елена Стафьева писала. Она даже проводит параллель — что сама одежда Дольче и Габбаны так же архаична, как и эти взгляды. Но тут был веский повод — скандал с их высказываниями, а так, я думаю, у нас все сводится к описательной истории: с одной стороны, «элегантная повседневность», с другой — кройка и шитье, силуэт и тому подобное. Это, кстати, еще один прием для тех, кто не очень хорошо владеет предметом, — можно просто изучить минимальный словарь портновский и тупо его цитировать. Жакет с баской, воротничок такой-то. Помню, в «Коммерсант-Weekend» были колонки громадные, могли там про одну > «Прием для тех, кто не очень хорошо владеет предметом, — изучить минимальный словарь портновский и цитировать» рубашку Жорж Санд долго расписывать: какая у нее планка, как она закрывает пуговицы, как шов на воротнике переходит... не знаю во что, ну там на переднюю часть.

Биргер: А объяснить, почему это важно, при этом не могли?

Тихонович: Да, и обычно это делается, когда нет концептуального мышления. Когда ты смотришь на вещи чуть свысока, возвышаешься над ними и пытаешься некую концепцию выстроить, такие тексты ценны, и их читают. А патетику бессодержательную и предметную сухую историю — не читают. Читают все, где есть некая концепция, объединяющая идея.