[Без Заголовка]

Награждая Поланского, учредители премий, кажется, разбираются с самими собой. Америка, которую он измучил болезненным «Ребенком Розмари» (1968) и инцестуальным «Китайским кварталом» (1974), которая в 1978 году осудила его за педофилию и до сих пор не отменила приговора (любое появление Поланского в США приведет его в тюрьму прямо из аэропорта), выдала ему индульгенцию в виде «Оскара» за режиссуру, первого в его карьере. Польша, которая встретила его полнометражный дебют «Нож в воде» (1962) упреками в безыдейности, просила прощения, называя «Пианиста» «найлепшим фильмом года», – общее число местных «Орлов» достигло восьми. Страны, всегда привечавшие Поланского и имевшие доли в финансировании «Пианиста», выдают регалии самим себе за прозорливость: Англия, где он сделал экстремальные и циничные «Отвращение» (1965) и «Тупик» (1966), завизировала «Пианиста» призами BAFTA за лучший фильм года и режиссуру; Франция, которая великодушно приняла сперва беженца из соцлагеря («Самые знаменитые мошенничества на свете», 1964), а затем – беглеца от американского правосудия («Жилец», 1976) рассыпалась в «Сезарах» – целых семь, за фильм и режиссуру в том числе. Опрометчиво не разорившиеся на «Пианиста» Италия, где Поланский отснял два часа пленки с совершенно голой секс-бомбой 70-х Сидни Ром («Что?», 1973), и Испания, где он нашел готический пленэр для «Девятых врат» (1999), ссудили соответственно «Давида» и «Гойю» за иностранный фильм. В успехе Поланского легко усмотреть конъюнктуру: страдания евреев в ходе Второй мировой – тема, бьющая ниже пояса; достаточно вспомнить «Список Шиндлера». Однако конъюнктуры здесь нет: Поланский снял еще один кровавый гиньоль, где в очередной раз ерничает над смертью и над судьбой. Среди общих мест, сказанных и написанных о «Пианисте», единственная правда – что кино и впрямь очень личное. Поланский представил творческого человека среди обычных людей как таракана среди прочих представителей фауны: они все переживут, хоть ядерную войну, хоть холокост. Пианист настолько уavlечен музыкой, что не чувствует и десятой доли унижений и лишений – по сравнению с другими людьми. Не чувствует и сострадания к ним. Смысл имеет только музыка; ее он и продолжит играть, когда его семья сгинет в Освенциме, а нацистский офицер, спасший ему жизнь, – в сталинских лагерях. Разве не похож на него режиссер, переживший смерть матери в газовой камере и убийство беременной жены, актрисы Шарон Тейт, бандой Мэнсона? В Рио-де-Жанейро за Поланским наблюдала Крисси Айли/Planet Syndication. С актером Эдриеном Броди («Оскар» и «Сезар» за главную роль в «Пианисте») поговорил Джордан Риф/Planet Syndication.

Он рассказывает, как полторы тысячи статистов вставали каждый день в четырре утра – и для каждого происходящее на площадке становилось реальностью. «Люди были будто в трансе. Они ни на что не жаловались, ничего не просили». Странно, должно быть, выглядел тот павильон: статисты бродили среди трупов, спотыкаясь о валяющиеся там и сям тела. Сам Поланский оставался в стороне – иначе это было бы уже не искусство. Это была бы автобиография.

«Я не стану спекулировать своей биографией ради кассы. И не буду приглашать актеров на роль самого себя или моих близких», – говорит Поланский. Он знает, что его жизнь могла бы стать поводом для небольшого блокбастера. Вот фабула. Он одинок и оттого дик, его фильмы полны насилия, внезапно его жизнь становится отражением его работ – в ней тоже появляются кровавые сцены и убийцы-дьяволопоклонники. Он ищет утешения не в серьезных любовных отношениях, но в случайном сексе с юными девицами, и вот результат: изгнание, покаяние, искупление. В финале он наконец примиряется с прошлым. Возможно, фоном стоило бы дать историю о том, как ранняя потеря матери повлияла на его отношения с женщинами.

Он никогда не скрывал того, что не был верен в первом браке, и не раз говорил, что его случайные связи нисколько не

беспокоили Шарон. Другое дело Эммануэль (актриса Эммануэль Сенье, жена Поланского с 1989 года); Поланский говорит, что брак с ней – настоящий семейный рай и что жажда разнообразия наконец оставила его (помилуйте, но ведь ему 69!). Слова, произнесенные Джоном Хьюстоном в его «Китайском

квартале», стали пророческими: «Разумеется, я почтенный человек – я стар. Политики, уродливые дома и шлюхи – все они становятся респектабельными, если протянут достаточно долго».

Пресс-конференция не могла бы быть срежиссирована лучше: Поланский будет приоткрывает себя по частям. Он говорит о высоких материях, о неизбывной боли, в том числе собственной, гово-

рит и о том, что все хотят услышать: почему он снял этот фильм именно сейчас? «Ну, знаете, я снимал всякие фильмы. Этот для меня был очень важен. И вообще, иногда мне даже кажется, будто все, что я снимал прежде, – лишь репетиция этой картины». По залу проносится ропот. «Я думаю, мне была дана последняя

возможность снять фильм о том времени, поскольку я тоже не стою на месте». И тут же успокаивает аудиторию: «Я начал новую жизнь. Теперь у меня есть семья, я счастлив. Я всем доволен – как человек и как художник».

Пресс-конференцией я тоже осталась довольна: кажется, Поланский говорил искренне, и потом, это прекрасное предисловие к моему с ним интервью, назна-

Он одинок и оттого дик, его жизнь становится отражением его работ – в ней тоже появляются кровавые сцены и убийцы-дьяволопоклонники

ченному на 4 часа в отеле Сорасабана Palace. В половине четвертого, когда я прибываю в пресс-офис фестиваля в Рио-де-Жанейро, мне сообщают, что Поланский интервью отменил. Без объяснения причин. Я так думаю, если ты Поланский и только что снял главный фильм своей жизни, то можно обойтись и без объяснений. «Да вы не переживайте, – говорит сотрудник пресс-офиса. – У нас на завтра запланирован частный ужин. Я прослежу, чтобы вас посадили рядом. К тому же сегодня вечером перед премьерой будет коктейль». Бокал шампанского перед показом — мероприятие почти интимное: приглашены только фестивальные боссы, я да еще 90-летний двоюродный брат пианиста Шпильмана, тоже, кстати, музыкант — скрипач, переживший холокост и перебравшийся в Южную Америку. Его сын

Маркос Шпильман — опять же музыкант, вместе со своей рыжеволосой дочерью он играет джазовые стандарты: в Рио обожают джаз. Впрочем, больше он известен в другом качестве — как один из лучших в Рио пластических хирургов. Оба, отец и сын, волнуются как дети. Стари-чок обращается ко мне: «А что, если он заговорит со мной по-польски?! Я уже столько лет не говорил по-польски!» Шпильман-сын нервно сжимает соб-ственный CD — подарок Поланскому. Ожидание затягивается.

О Поланском говорят, что он способен внушить человеку, с которым общается, будто тот — единственный на земле, кто его интересует. Точно так же он может вести себя так, будто ты живешь на другой планете, которая ему безразлична. Нако-нец появившись, он буквально проходит сквозь меня и не замечает Шпильманов. Его сопровождают блондинка, на кото-рой больше косметики, чем одежды:

мини-юбка выглядит скорее как пояс, — и негритянка с внушительной грудью. Блондинка говорит по-английски, негритянка не умеет. Организаторы бьются в истерике: «Это невозможно! Они не должны идти на премьеру». Кого-то отряжают развлекать «шлюх Поланского», как их называют бразильцы; их отводят в бар, пока все не уйдут на премьеру. Тем временем Поланского снова пытаются подвести к Шпильманам. Он проходит мимо и тащит блондинку на балкон. Ну вроде как показать Копакабану и закат — хотя, скорее всего, он подобрал ее пару часов назад на той же Копакабане, так что вид должен быть ей знаком.

В конце концов Поланский решает соблюсти приличия: заговаривает со старичком. По-польски. Глаза старичка увлажняются. Поланский тут же теряет > «Киноиндустрия стала менее черной, менее белой, зато более серой. Целые языки и диалекты уходят в небытие. В небытие уходят целые народы»

к нему интерес: теперь ему мешает CD, он не собирается идти на премьеру с компактом в руке. «Музыка всегда много значила для моей семьи», — поддержива-ет беседу Маркос Шпильман, в голосе его слышатся зловещие нотки.

На премьеру мы едем в лимузине. Зал заполнен до отказа, все приятно возбуждены. Поланский выходит сказать несколько слов перед показом, а потом спускается в зал, чтобы посмотреть фильм вместе со всеми. Чуть позже выясняется, что он улизнул в бар с подружками, едва выключили свет. Фестивальные работники говорят, что он заранее потребовал себе эскорт, они пытались подыскать каких-нибудь приятных девушек, но Поланский не утерпел.

Фильм он снял, конечно же, сильный; смотреть его — тяжелый труд. «Пианист» захватывает, пугает, ужасает, потом успокаивает. И вот уже в зале вспыхивает свет, Поланский выскакивает на сцену,

его встречают аплодисментами, и видно, как он наслаждается собственным фильмом — смесью самоистязания и лести са-мому себе. Он похож на боксера после нескольких раундов. Он тяжело дышит, как будто только что переживал вместе со всеми на показе. Он молчит. Закусывает губу. Так и видишь, как на съемочной площадке «Тэсс» он объясняет Настасье Кински: «Закуси губу! Будь сексуальнее!» Это абсолютно театральный жест, но все аплодируют, Поланский возвращается в бар, а сотрудники фестиваля могут вздохнуть спокойно: папарацци ничего крамольного снять не успели.

На следующий день Поланский отменяет частный ужин: он предпочитает развлекаться самостоятельно. Наверное, что-бы снимать хорошие фильмы, и впрямь надо жить по собственной прихоти. Уж сколько раз говорилось, что все большие режиссеры — отвратительные толстоко-жие самодуры, им не дано испытывать сочувствие, они эмоционально замкнуты. Наверное, Поланский просто не заметил, как на этом фестивале страдают из-за его высокомерия. Наверное, ему плевать на хорошие манеры. Наверное, его волнует только то, что он называет своим творчеством. Вот на пресс-конференции он говорил, что его волнует: что киноиндустрия «стала менее черной, менее белой, зато более сеной. Целые языки и диалекты уходят в небытие. В небытие уходят целые народы», и нам остается только надеяться, что искусство избежит этой участи».

Очевидно, он полагает, что его-то фильмы этой участи избегут. Выслушав Поланского, журналисты примутся убеждать нас, что он стал другим: он счастлив в семейной жизни, он снял отличный фильм... Но мы знаем, что за этим стоит: те же старые привычки, та же не-прикрытая похоть, тот же Поланский, как всегда, не в ладах с собой. Роман Поланский — противоречие во плоти. THE END