этот отрезок истории можно описать и как пример их успешного симбиоза. Не получается ли тогда роман своего рода фальсификацией истории; особенно учитывая ваш статус гуру?
— Очень, очень некорректный вопрос. Первое, что хотелось бы опровергнуть: статус «гуру».
Я на эту роль не претендую, я никому не учитель, я — рассказчик своего времени. Субъективный, разумеется. Помните книжку Бориса Житкова «Что я видел»? Вот и я пишу — что я видела.
И нет у меня намерения рассказать «последнюю правду». Я вообще не знаю, что это такое. Проект «космос» — это вы совершенно справедливо заметили — не вызывает у меня никакого восторга.
Сейчас, сегодня. А тогда, в апреле 1961 года, вместе со всеми зашлась от счастья — человек в космосе! Сам проект «космос» был прежде всего аргументом в борьбе за мировое господство, а наши героические космонавты — подопытными животными: дело в том, что все научные данные в космосе собирали приборы и аппараты, а не человек.
Сам проект был, конечно же, преждевременен, стоил огромного напряжения сил народу, едва вышедшему из войны. Это всегдашняя логика государства — оно заботится о своем величии больше, чем о своем народе. Если вы считаете, что это было время полного симбиоза государства и народа, идиллии своего рода, — что ж, это ваше. Но и у меня такое право есть.
— Я вот о чем: понятно, чем мы обязаны Гагарину, — а вот чем мы обязаны диссидентам? Правда ли, что именно они делали историю? Даже десталинизация — разве она произошла благодаря диссидентам, а не сверху? Почему же тогда, с вашей романной оптикой, получается, что процесс Синявского-Даниэля — более крупное событие, чем покорение космоса?
— Вам понятно, чем мы Гагарину обязаны, а мне — нет. Вы видите славу Отечества в том, что русские первыми вышли в космос, а я вижу его славу в других именах — Сергея Вавилова, Андрея Платонова, Святослава Рихтера, Войно-Ясенецкого. Спорить нам не о чем, одно другому не мешает. Вы сами признаете, что государство было (и есть) человеконенавистническое. Вот и я о том же. И природы своей оно не поменяло. «Десталинизация» произошла не благодаря произрению Хрущева, а благодаря отчаянной борьбе за власть между соратниками, и сама «десталинизация» — условно! — была козырем в этой борьбе. Когда государственной власти стало это не нужно, развернули оглобли обратно, и мы видим сейчас, как «сталинизация» идет полным ходом. Делали ли диссиденты историю? Нет, это история их делала. И пишу я не о диссентах, делавших историю, а о людях, раздавленных или изувеченных ее колесами.
— Вообще, ваши романы — в том числе «Зеленый шатер» — про частные обстоятельства, из которых складывается Большая Драма, про противостояние состоящего из свободных личностей общества и монструозного государства. При этом, кажется, вы отвергаете способность
государства увлечь эти личности неким Общим Проектом, величием замысла.
— О каком величии замысла вы говорите?
Построение коммунизма? Или сегодня наше государство предложило что-то более заманчивое? Какой этот Общий Проект, на который вы намекаете? Я не знаю. Строго говоря, именно судьба частного человека меня интересует.
А судьбы государств — удел историков, политологов. Государство как институт — необходимость.
У государства есть функции — защита границ, обеспечение социальных нужд с помощью налогов, то есть некоторое перераспределение доходов от самых богатых к самым бедным, обеспечение за счет этих же налогов медицинской помощи, образования и культуры. Общество избирает себе государство, именно общество. Государство должно отчитываться перед обществом, как оно тратит государственный ресурс. Всегда есть здесь противоречие: государственная власть себя защищает, она превышает свои полномочия. Это — всегда и везде. Простите, что я повторяю азбучные истины. Каждой власти хочется быть несменяемой, вечной и бесконечной. Каждому нормальному обществу хочется иметь вменяемую власть, которая в случае, если она не выполняет свои прямые функции, может быть легальным
«Дети постарше проявляют порой такую жестокость, на которую и взрослые не способны» путем (выборы, всего лишь выборы, а если их, честных, не будет, то тогда будет революция!) заменена другой, более дееспособной. Народ имеет право поменять начальников. Да, власть — неизбежное зло. И она может быть хуже или лучше, но, ясное дело, всегда она есть аппарат некоторого насилия над обществом. И это имеет отношение не только к российскому государству — к любому.
— Но ведь буквальный перенос чужих представлений об идеальном строе сюда невозможен.
Здесь не будет общества свободных совестливых личностей; не те условия, простой географический детерминизм. Вы не можете этого не понимать — но все равно воспитываете в читателях ненависть к государству. Это сильная романтическая позиция — но неконструктивная ведь, нет?
— Этот «географический детерминизм» я не понимаю. Это вы про то, что Россия расположена не в субтропиках, а по большей части в зоне рискованного земледелия? Климат определяет нашу бедность и бледность. Вот если б мы вышли в Индийскому океану под водительством господа Проханова, было бы другое дело. Правда, в Индии, несмотря на теплую погоду, тоже почему-то бедность. А в Канаде и в Скандинавии ничего, управляются. Так что «географический детерминизм» не всегда срабатывает... А что
Эксмо, Москва, 2011 ГУЛАГ (в широком смысле: СССР, Москва), пятидесятые годы ХХ века. Три одноклассника, Илья, Миха и Саня (поэт, еврей, фотограф, гей, музыкант, необязательно именно в этой последовательности: все эти знаки принадлежности к свободным классам могут быть перетасованы без особых потерь для смысла), сближаются на почве аутсайдерства и любви к литературе — и за сорок, а то и больше романных лет успевают вовлечь в свои орбиты десятки других — контрастирующих или, напротив, сходным образом мыслящих — тел. Пересказывать сюжет плотно укомплектованного персонажным составом романа в нанорецензии нелепо; в «Зеленом шатре» любят, дерутся, философствуют, предают и умирают — не больше и не меньше, чем в других хороших книгах; как и в других хороших книгах, смысл «Зеленого шатра» состоит в том, чтоб «оставаться человеком» даже в самых отвратительных обстоятельствах; возможность эта напрямую связана со способностью сохранять нелояльность преступной — использующей людей как материал для своих проектов — советской власти. В роман встроена простая, как ростомер, этическая шкала, по которой очень удобно распределять людей на своих и чужих; это система, внутри которой любое частное обстоятельство может быть истолковано как проявление фронды — или, напротив, раболепия. Десятки историй про то, как люди, у которых есть очевидный враг, ведут себя в постели, в трамвае и на рабочем совещании, складываются в Большую Драму о противостоянии сообщества более-менее свободных личностей
и более-менее репрессивного государства — машины, подавляющей инакомыслие и пытающейся узурпировать историю.
«Зеленый шатер» может показаться всего лишь музеем, панорамой, в которой показана героическая оборона интеллигенцией и ее авангардом — диссидентами — идеи Свободы. Меж тем не следует недооценивать интеллигенцию как класс и выдавать ее за «уходящую натуру», «сходящее со сцены поколение» и проч.; к счастью для Л.Е.Улицкой, в отличие от разложившейся и выродившейся уже к началу ХХ века земельной аристократии это крайне могущественная секта, которой, несмотря на всю травлю со стороны советской власти, удалось выметать икру и произвести здоровое потомство — обильно представленное в медиа, в юриспруденции, в «культуре»; их «гражданскую позицию» можно услышать откуда угодно, даже из утюга. Их ненависть к «совку», со всеми его лениными, жуковыми и гагариными, не только не разжижается, но, наоборот, становится со временем более концентрированной. «Зеленый шатер» есть щедрое подношение этому классу, монумент ему — точнее, его отцам-основателям. Именно такой, каким и следует быть эффективному монументу: не историческое полотно «Диссиденты», холст-масло, а умная, затейливая, ладная, тонкая, смешная, трогательная, обаятельная книга, которая одинаково уместна хоть в собачьей парикмахерской, хоть в музее холокоста. Л.Е.Улицкая вложила весь свой талант драматурга и рассказчицы историй в то, чтобы воспрепятствовать фальсификации и забить для этого класса центральное место в истории России второй половины ХХ века, — и добилась своего: совершенно очевидно, что именно те, кто все эти десятилетия шептал про себя мантру «За вашу и нашу свободу», — а не те, кто дурным голосом вопил из космоса «Поехали!», — и есть подлинные герои столетия; что именно они, диссиденты, лучше кого бы то ни было вписывались в незыблемые литературные мифы о титанах-освободителях (в диапазоне от «Во глубине сибирских руд» до «Бесов»), что именно они были единственными взрослыми в инфантильной, агрессивной, кишащей рабами стране.