[Без Заголовка]

Генрих Боровик, писатель, журналист: «Я впервые узнал о существовании Центрального дома литераторов, когда приехал в Москву и поступил в МГИМО. И там старшекурсники рассказывали, что в ЦДЛ есть парикмахер, который очень хорошо стрижет. Мы, молодые люди, конечно, отчаянно старались пройти туда и подстричиться — такое вот странное первое знакомство. Конечно, литература, театр, искусство — все это нас очень манило, и мы туда рвались не только ради стрижки. Но парикмахер-то там действительно был легендарный! Он прославился тем, что, когда какой-нибудь новенький по глупости начинал просить: «Вы меня тут подстригите так, а вот тут — вот так», — он резко его одергивал и говорил: «Я вас не стригу! Я вас рисую».

Мне рассказывал Борис Ефимов, художник-карикатурист, который прожил до ста восьми лет, историю своего брата — Михаила Кольцова. Кольцов был очень популярным журналистом, чрезвычайно известным писателем, его читали взахлеб и слушали передачи, которые он делал из Испании, когда там шла война с Франко. Однажды он был в Большом театре — и там был Сталин. Сталин приказал его позвать и после нескольких вежливых вопросов сказал, что было бы очень хорошо, если бы Кольцов собрал в ЦДЛ встречу, почитал свои вещи и заодно рассказал всем о большом значении только-только вышедшего тогда «Краткого курса истории ВКП(б)». Через несколько дней собрался весь Дубовый зал — это сейчас там ресторан, а тогда там проходили и собрания, и поминки. И про Испанию, и про «Краткий курс» всем было очень интересно. Кольцов выступал часа два, потом они с братом выпили кофе, и он помчался в редакцию «Правды», где был тогда главредом. Там его ждали четверо в форме, которые сказали: «Вы арестованы». Это была уже вторая половина тридцатых, за тридцать седьмой, — страшная волна арестов. И это буквально через несколько дней после того, как с ним говорил Сталин. А ЦДЛ оказался последним местом, где мы все его видели. Спустя несколько месяцев его расстреляли.

В 1988-м, когда Рейган приехал с визитом, ему устроили в ЦДЛ встречу с советскими писателями. Были тогда некоторые интересные разногласия, в том числе вокруг ситуации с Хрущевым, и, думаю, ему захотелось посмотреть живьем на наших брачных акул пера. У него был один недостаток: не очень хорошо было с желудком — и приходилось возить с собой передвижной унитаз. Начали думать, где же этот унитаз на время его выступления поставить, не в Дубовом же зале. Решили определить в парикмахерскую, где тогда еще правил бал тот самый легендарный парикмахер, но он возопил, что ему сорвут всю работу, в общем, отказался. Осталось одно место, куда этот унитаз можно было засунуть, и это была комната партбюро. Как сейчас помню, тогда я серьезно задался вопросом, так ли мудра наша партия. Для меня ЦДЛ — это даже не воспоминания, потому что сейчас там находится Благотворительный фонд Артема Боровика.

Нам дали комнатку, чтобы мы могли там работать, — так что для меня это и нынешняя жизнь».

Сергей Соловьев, режиссер: «В советские времена «ЦДЛ» был оазисом интеллектуального пьянства. Там все встречались с ценностью выпить по сто пятьдесят грамм, а потом обсудить судьбу Солженицына и Аксенова, выездных и невыездных. Очень хороший был ресторан — простой и вкусный. Деревянная часть служила престижным местом для празднования всевозможных дней рождения. Все дико хохотали, попадая туда, вспоминали булгаковские традиции пиршеств, которые заканчивались чумой и адом. Лично мне эти традиции были очень близки и приятны. Но еще это, конечно, очень печальный дом. Для меня он связан с огромным количеством проводов хороших людей, с которыми мы выпивали и обсуждали любые диссидентские забоBOы.

Меня туда впервые Никита Михалков привел. К Никите было, конечно, особое отношение — тогда уже вышел «Я шагаю по Москве», все по специальному заказу для него делалось. У меня там было несколько премьер — во-первых, потому что там был очень хороший зал, а во-вторых, из-за людей. Писатели, как ни странно, очень отзывчивая публика, потому что они сидят весь день в одиночку, а вечером им очень хочется выйти и почувствовать себя частью общества. Вот они и стремятся к мясу по-суворовски. А когда покажуешь им свою картину, вдумчиво комментируют и интересно обсуждают.

«Писателям вечером очень хочется почувствовать себя частью общества. Вот они и стремятся к мясу по-суворовски»

Я помню, однажды мы сидели в ресторане, и пришел кто-то из официальных лиц Союза писателей: «Я прошу вас всех сейчас подняться хоть на десять минут в зал. У нас там политическое мероприятие проваливается буквально на глазах — приехала африканская делегация, а в зале никого! Мы вам потом что-нибудь подарим — по пирожку какому-нибудь». Ну мы пошли отзывчивой кучкой изображать интеллектуальную элиту советской Москвы. Приходим: действительно, африканцы сидят на сцене в африканских своих одеждах, зрителей — ни души. Они нам так радостно закивали. Мы помолчали, они помолчили. А среди нас был такой хороший человек, писатель Снегирев. И вот Снегирев отделился от нашей толпы, прошел к сцене, двумя руками оперся на нее, внимательно посмотрел на африканцев

и очень громко сказал (была такая знаменитая песня): «Не нужен нам берег турецкий, и Африка нам не нужна!» На том наша встреча с делегацией и закончилась.

Потом там сделали хороший клубный зал — но такие ужасающие пьяные оторвы попадаются. Хуже, чем советские. И я там с ними переругался, так что теперь поэтому туда не хожу. Хотя у них все еще замечательное советское меню — с винегретом, с цыпленком табака, с борщом. Все-таки очень важно, чтобы это место оставалось человеческим. Сейчас ведь прорва таких халдейских ресторанов с евроремонтом и большими тарелками, по которым размазывается что-то непонятное за дикие деньги. Если этот зал будут перестраивать, главное, чтобы оставили колосники, оставили хороший свет, оставили возможность декорации подвесить или еще что. Очень важно, чтобы в «ЦДЛ» остался этот человеческий дух дома. И обязательно нужно, чтобы в ресторане по-прежнему было вкусно. И пиво чтобы было хорошее».

«Я был совсем молод, и у меня почему-то было очень много денег. Тогда такого понятия, как офисное пространство, еще не существовало, и в «ЦДЛ» был мой офис. Я приходил туда в обед и уходил с последними пьяными армянскими поэтами. Там были такие чудесные драки, люди кидали друг в друга бутылками, кто-то летел в камин — все это было очень приятно и по-домашнему.

В меню было три фирменных блюда, в том числе тарталетки с печеночным паштетом и тарталетки с острым сыром. И шашлыки по-карски — > «Вечерняя компания — это был клуб. Чтобы в него попасть, надо было прикармливать директора, метрдотелей»

лучше не делали нигде. Это было top of the top. В голодной Москве 1990-х это был теплый очаг, который горел всегда, и там всегда были рады мне и компании моих приятелей. Для нас это был дом родной, мы оттуда не выходили пару лет кряду. И я говорю не о Пестром зале, а о Дубовом — я все-таки сидел с лауреатами вместе, попасть туда было трудно, конечно. Туда всегда очень колоритные персонажи ходили, литераторы, товарищ Познер и брат его. Все завсегдатаи друг друга знали, здоровались. Вечерняя компания — это реально был клуб. Чтобы в нем оказаться, надо было прикармливать директора, метрдотелей, чтобы все смены знали тебя в лицо, помнить все расписания: не дай бог налететь на какой-нибудь председательский банкет. Но когда