СУМЕРКИ. САГА

Пытаясь разобраться, куда дует ветер в клубной жизни города, «Афиша» обнаружила, что главная тенденция последних лет сошла на нет, а слово «хипстер» из иронического названия субкультуры превратилось в ругательство: так называют неприятных людей, молодежь вообще и даже клеймят политических оппонентов. «Афиша» поговорила с основателями и критиками движения и выяснила, что слухи о смерти преждевременны: хипстер умер, но дело его живет.

Сапрыкин: Для меня последней каплей стал репортаж «Коммерсанта» с митинга на Триумфальной — там Лимонов рассказывает, как омоновцы за руки, за ноги тащат его на разрешенный митинг, «а в этот момент со сцены подлецы-праздновачки разглагольствуют о каких-то там хипстерах». Если термин фигурирует уже в таком контексте, понятно, что всем порядочным людям хочется бежать от него как можно дальше. Ощущаете ли вы, что время этой субкультуры заканчивается, что сейчас пойдет что-то новое?

Мазуренко: Когда этот вирус зародился, мы начали его праздновать. Как и с любым праздником, это занимает определенное количество времени. Когда твоему ребенку два года, странно праздновать его рождение. Жизнь продолжается, но пьяная уже закончилась. Сейчас в ночной жизни будет год-полтора стагнации, а потом начнется новое. Появятся новые двадцатилетние, пойдет осмысление того, что происходит вокруг них, начнется празднование уже новой парадигмы.

Эсманов: Все меняется, вопрос в том, как на перемены смотреть. Модная молодежь, открытая всему новому, никуда не делась. Вопрос в том, открыт ты миру или нет. Я чувствую перемены к лучшему, иначе я не занимался бы тем, чем занимаюсь. Я начал этим заниматься, чтобы людям показать, что можно делать, если ты не можешь себя предложить какой-нибудь транснациональной компании, которая нефть качает. Можно магазин открыть, людям вкусную еду продавать, это то, чего здесь не хватает для приличной жизни. У нас страна больших возможностей и больших вещей, а все небольшое — ужасающего

качества. Мы пытались — и вы пытались — создать прослойку людей, которые ко всему будут относиться со вкусом.

Лошак: Я никогда не забуду вашу фразу — любой человек, который занимается гражданской активностью, он выглядит идиотом.

Эсманов: Я имел в виду, что большинство людей, которые перегибают палку, выглядят идиотами.

Лошак: Когда Чирикову вяжут в арке менты, и она некрасиво орет, и вся эта сцена довольно безобразная — она кем выглядит?

Эсманов: Если человек хочет что-то менять, он должен включать голову. Не идти напролом, это приведет только к тому, что ты влетишь в стену, — а думать, зачем ты это делаешь. У меня есть знакомые, которые устраивают музыкальные фестивали. Они то ли по лени, то ли по глупости забыли пойти и договориться с управой — это абсолютно банальная вещь. Их мероприятие запретили, и они ругаются теперь, что их свободу душат. Гражданская позиция от лени и глупости мне никогда не нравилась. Вот мы сделали издание The Village, чтобы больше писать, показывать и рассказывать о том, что меня правда волнует. Есть нормальную еду, заботиться о близких, следить за городом. А люди, которые делают что-то просто ради проптеста, мне претят.

Лошак: Я вспоминаю фильм «Наука сна», где герои бегут к целлофановой водичке, кидают бомбочку и кричат: «Да здравствует анархия в целлофане!» Это мог бы быть слоган хипстерства. Люди пытались жить жизнью, параллельной большому взрослому миру, создавали уютный DIY-мир, со своей уютной «Соляночкой»

Как и Tesla Boy (см. далее), MGMT выглядят какуртарные хипстеры. В отличие от них MGMT на основе всего наследия поп-музыки сочиняют хиты мирового масштаба гах которого они выросли. Определенная часть нашей действующей элиты — абсолютно хипстерская по своей сути. Перемены начинаются в тот момент, когда этими стилистическими расхождениями оказывается заражен не какой-то одинокий эстет, а человек достаточно мелкий, пошлый и глупый. Когда их оказывается некое критическое количество в центрах силы, власти и денег, возникают противоречия — как начались они в 80-е годы, когда аналогичным образом в райкоме и обкоме появились люди, которых стало подташнивать от того, что они не такие, как чиновники в Париже и Лондоне.

Японец: Я хотел важную вещь сказать по поводу «Макинтоша». Главная его ценность — это красота. А красота — это система, парадигма. Если ты действительно любишь Apple, ты понимаешь принципы, по которым они делают свои продукты, по которым они строят свою компанию, то выбор Apple влечет за собой выбор еще многих других вещей. «Мак» должен стоять в белой комнате, не заваленной вещами Dolce & Gabbana, на белом матрасе, с журналом «Афиша». В этом городе, в этой стране делать красивые вещи и распространять красоту вокруг себя — это подвиг. Уродство деморализует людей, а мораль — это то, что спасает целые государства. Делать красоту — это значит утверждать мораль.

Лошак: При этом абсолютно все, что вы делаете, не входит в противоречие с тем, что творит власть наверху. Вот зачем вы на Селигер ездили?

Эсманов: Сложный вопрос. Сразу скажу, что стыдно мне совершенно за это не было. Мы делали миниатюрную секцию, нам было интересно на все это посмотреть. В тот момент это было единственное место, где можно было увидеть три тысячи молодых людей из регионов. После этого мы ни с какими организациями не пересекались.

Ольшанский: Андрей, я проиллюстрирую примером из нашего с вами детства. В 80-е годы в Ленинградском рок-клубе были противоречия между группой «Аквариум» и группой «Телевизор». То, что вы сейчас отстаиваете, это точка зрения группы «Телевизор», которая говорила: «Зачем петь эти аполитичные песни, когда нужно идти штурмовать здание ЦК ВЛКСМ?» Все эти противоречия мнимы. В действительности нарождается новое настроение, волна, которая сначала принадлежит

небольшой группе людей, они что-то придумывают, сидят в квартире, пьют портвейн. Потом начинается общественная движуха, и чем дальше, тем больше к ней приспосабливается мелких, пошлых людей.

Сапрыкин: Но при всей притягательности этого образа мысли все равно почему-то он не действует на людей, которые отбирают компанию у Ходорковского, или на людей, которые хотят учредить Россию для русских, а всех чурок расстрелять. У них против этого иммунитет.

Ольшанский: Что касается России для русских — не дай бог, конечно, но если это случится, то сменится поколение и будет все то же. Андрей, вам в ближайшее время все больше будет нравиться происходящее в стране. 2000-е годы, которые вам как раз не нравятся, как раз и принесли свободу в Россию. Они дали тот материальный базис, на котором выросли люди, которые обеспечили эту новую стилистику.

Эсманов: В России никогда, ни в какое время не было лучше, чем сейчас. Но все недовольны.

Лошак: Параллельно тому, что мы так прекрасно живем и совершенствуемся, весь этот гигантский конструктор под названием «власть» трещит по швам. Я боюсь, он нас всех прихлопнет. И в какой-то момент вы, такие прекрасные, все равно войдете в страшнейший клинч с властью.

Эсманов: Вчера вышло интервью с Ходорковским в «Новой газете», он все правильно говорит. Вопрос, как к этому относиться. Да, нас всех прихлопнут, я могу с этим что-то сделать? У меня есть выбор — оставаться здесь, пытаться достраивать свое дело и быть готовым ко всему или сп...дить сранный трактор и свалить из сраной Рашки. Я ощущаю себя принадлежащим к этой стране и сопричастным людям, которые здесь живут. Если все отсюда свалят, то и мне нечего здесь будет ловить, некого будет защищать. Но пока люди хотят оставаться здесь, мне есть что делать.

Ольшанский: Через пару лет Ходорковский сам будет командовать ментам: всем покупать айпэды!