ПРОСПЕКТ ВЕТЕРАНОВ

Стою возле забора с надписью «Выборы – говно». Отчаянно лупит солнце. Шесть часов назад друзья забрали меня с московского поезда, привезли домой, напоили, уложили спать, оставили ключи и ушли на работу, забыв сообщить, где я. Теперь я чешу за ухом чьего-то жизнерадостного спаниеля, курю и наслаждаюсь ощущением собственной потерянности. Табличка на доме соображает, что я нахожусь на улице Танкиста Хрустицкого. С тем же успехом на ней могло быть написано: «Поздравляем! Вы черт знает где!» В исследовательских целях пытаюсь поймать такси – до Невского за сто рублей. Первым останавливается негр на красной «Оке». Услышав про сто рублей, негр громко хлопает дверью у меня перед носом. Через пять минут я начинаю понимать, что сто рублей оказались расистским выпадом: белые люди не везут меня на Невский даже за триста. Наконец за астрономические пятьсот сажусь в красную «пятерку» к гражданину с Кавказа. Гражданин с Кавказа объезжает пробки по тротуарам, проскакивает на красный свет, подрезает дорогие машины и непрерывно разговаривает по мобильному телефону с Юлей, Аленой и Ирой. Я смотрю по

сторонам и среди прочего вижу большую стеклянную будку, на которой большими буквами написано: «Кафе работает 24 часа 300 лет». В перерыве между Юлей и Аленой гражданин с Кавказа спрашивает меня, почему такие пробки. «Перекрыли, наверное, полгорода, – компетентно отвечаю я. – Сегодня Путин приехал». Гражданин долго обдумывает мои слова, а потом выдает первую важную санкт-петербургскую фразу. Медленно и отчетливо он произносит: «Лучше бы этот е...ый Путин родился в Воронеже».

Через двадцать минут, не доехав до Невского 300 метров, гражданин с Кавказа врезается в красивую новую черную Volvo – и мы расстаемся навсегда.

ся запои. Компания симпатичных студенток на скамейке у Театра комедии хохочет и пытается угостить меня излишками мороженого. Я съедаю два, остальные достаются медвежонку. Куда подевались склонные к стяжательству старухи и депрессивные бородатые писатели?

Где дворы-колодцы и уделанные голубями памятники? Откуда взялись эти счастливые, веселые и красивые люди? Что стало с поребриками, батонами и парадными? Отчего здесь так хорошо?

Сижу в Театре комедии на дневном спектакле. Вокруг – полторы тысячи школьников. Герои ежеминутно исполняют песни Фреди Меркьюри, а главного героя, Эмиля из Ленебергии, играет актриса Полонская, известная веселым нравом и крайне внушительным бюстом. Детям, а тем более мне, песни популярного гомосексуалиста и Эмиль с бюстом доставляют огромное удовольствие. Ближе к концу на сцену выходит доктор в исполнении моего приятеля, толстого, пучеглазого и обаятельного актера Сергея Козика, проживающего на Танкиста Хрустицкого. Актер Козик выходит на авансцену, расставляет пошире ноги и многозначительно мол-

чит. Не знаю, над чем здесь смеялись дети, но для меня в этот момент стало очевидно следующее: все время, пока я спал, Козик пил. Ровно в тот момент, когда пауза грозит превратиться из гениальной в неприличную, Козик крайне убедительно выкрикивает: «Музыку!» Как мне заранее известно, в этом месте он должен исполнять под фонограмму песню «Tombe la neige». К моему ужасу, музыка не играет. Поняв, что стоять молча больше нельзя, Козик обводит сцену большим мутным глазом, натыкается на Эмиля и произносит: «Ну тогда давай целоваться!» На этом месте сидящая рядом со мной классная руководительница громко и удивленно икает. Потом звучит какая-то музыка и, к моему облегчению, дают занавес. «А второго января, — рассказывает пять минут спустя в своей гримерке Козик, — я играл медведя Потап Потапыча, и у меня с ноги слетел валенок с когтями. Прямо мальчику в лоб. А мальчик, между прочим, в пятом ряду сидел!»

Дальше помню не все. Помню, как мы идем по заметно пошатывающемуся Невскому – сначала вдвоем, а потом в компании прелестных студенток, которых Козик обещает принять в театральную академию.

группы «Два самолета». Народу прежнему много, но публика уже другая. Заслуживающие внимания вечеринки, два раза в неделю, — регги по вторникам и советское ретро от DJ R disco по средам. В остальные дни стоит приходить за самой дешевой в городе водкой или в расчете попасть на что-нибудь непредсказуемое вроде концерта группы «Корабль» либо приватного дня рождения Сергея Шнурова.

Помню пронзительное солнце и безоблачное теплое небо, с которого падает невероятный грибной снег с дождем. Помню деда на мотоцикле и панков с «чупа-чупсами». Помню бесконечную вереницу украшенных бело-голубыми флагами автомобилей и такую же бело-голубую толпу пеших болельщиков, вместе с которыми мы орем что-то вроде «Раз, два, три, «Зенитушка», дави». Помню уютный, похожий на огромный кабинет клуб «Публика», где немолодая красивая женщина достает для нас бутылку виски с верхней книжной полки. Помню развеселый грохочущий «Декаданс». Помню мордатого краснорожего милиционера в зимней шапке, который преграждает дорогу нашему такси, засовывает в салон голову и сообщает, что ресторан «Ресторан» закрыт на санитарный день (как выяснилось позже, там ужинал Путин).

Потом мы почему-то снова оказываемся в 69-й гримерке Театра комедии, где только что закончился вечерний спектакль. Там, среди сильно накрашенных актеров в костюмах английских лордов, среди орды симпатичных поклонниц и каких-то совсем посторонних любителей дешевого коньяка, заслуженный артист РСФСР Артур Ваха произносит вторую важную петербургскую фразу. В процессе спора о преимуществах наркотиков перед спиртным заслуженный артист, держа в одной руке рюмку, а

в другой беломорину, произносит словно следующее: «Я двадцать лет курю траву – и никакого привыкания!»

Клуб «Пурга» – самый тесный и самый веселый питерский подвал на Фонтанке, чей освещенный одинокой лампочкой вход охраняют два зайца в позе сфинксов. Внутри – увешанный мохнатыми зайцами потолок, дым коромыслом, прорва народу и отмечаемый каждую полночь Новый год. Вечером, если вы не заказывали столик, попасть туда можно только в сопровождении артиста Вахи или артиста Козика. Вооруженный этими артистами, я прорываюсь внутрь. Нас встречает автор дизайна «Пурги» художник Сергей по прозвищу Фрол, который сообщает, что мы успели к Новому году и у него готов для нас сюрприз. Музыка стихает, посетителям выдают бенгальские огни и шампанское, Фрол вставляет в видеомагнитофон кассету. На экране – «Голубой огонек». Борис Моисеев сквозь серпантин и искусственный снег пробирается к своему столику. Потом садится, берет в руки бокал, желает животелям страны чего-то доброго и вечного, поздравляет их с Новым годом и отпивает шампанского. Посетители «Пурги» недоуменно оглядываются на Фро-