Росямб

Выходит трехтомник Сергея Гандлевского — одного из лучших российских поэтов и писателей последних десятилетий. «Афиша» поговорила с Гандлевским.

— Что значит быть поэтом в России сегодня? С одной стороны, общепринятое мнение состоит в том, что поэзия никому не нужна; с другой — Быков читает свои стихи, и билет на его представления стоит чуть ли не пять тысяч евро. Каково ваше место между фантастическим успехом и полной ее маргинализацией?

— Мне известны эти пораженческие разговоры, я также наслышан об успехе Дмитрия Быкова. Применительно к себе я мог бы ваш вопрос перелицевать: а каково сегодня быть брюнетом или коротышкой в России? Я таким родился. У меня есть какая-то железа, которая худо-бедно вырабатывает некий лирический секрет.

— Но вы же не можете не понимать, например, что быковские стихи, которые он исполняет с эстрады, безобразны.

— Вы не правы. Я к ним отношусь по законам того жанра, в котором автор работает. Когда Быков пишет рифмованные колонки в «Новой газете», он — талантливый фельетонист. Скажем, стихи про «Ладу-Калину» в самое яблочко. По-моему, я вам представляюсь большим пуристом и цацей, что ли, чем я есть. Я действительно считаю, что Асадов был хороший мещанский поэт. Ничему дурному он своих читателей — девочек, которые переписывали его, — не учил. Пусть, на мой вкус, это не имеет отношения к поэзии, которая мне нравится. Что с того?

— Вы же не будете отрицать, что вы сейчас самый известный живой поэт в стране — не считая эстрадников. Наверное, вы знаете что-то такое, чего не знают другие, — не только про то, как писать хорошие стихи, но и про их бытование.

— Есть успех, а есть удача. У меня нет рецепта успеха, и я запретил себе уже довольно давно думать об успехе. В этом расчесывании самолюбия есть что-то неприличное. А о литературной удаче — да, я мечтаю всю жизнь.

— Но ведь у вас есть, например, семинар, где вы рассказываете начинающим поэтам, что им делать со стихотворением.

— Главный смысл всяких студий — в знакомстве молодых пишущих людей. Задача руководителя — поддержание живой атмосферы. Чему я могу научить в буквальном смысле слова? Точной рифмовке? Но я вовсе не уверен, что это прием, годный на все случаи жизни. Вообще не верю

«Я запретил себе думать об успехе. В расчесывании самолюбия есть что неприличное. А о литературной удаче я мечтаю всю жизнь» в прием как в палочку-выручалочку. Я могу давать студентам лишь пустяковые советы, что, скажем, пятистопный анапест — настолько сам по себе краивый размер, что им можно говорить без слов: та-та-тá, та-та-тá, та-та-тá, та-та-тá, та-та-тá... И что надо быть настороже, а не соблазняться его безличной красотой.

— Вы происходите из той среды, которая сейчас, по существу, дирижирует умонастроениями значительной части элиты. За вашим столом, за которым мы разговариваем, наверняка сидят Пархоменко, Чхартишвили, Рубинштейн, Айзенберг...

Сергей Гандлевский даже в стихах размышляет о том, как много ему пришлось сменить профессий.

В советское время, например, Гандлевский работал ночным сторожем