Избрание папы

«Старший сын» в Театре Табакова Для отечественного режиссера главный способ доказать свою состоятельность — интерпретировать классику. Но каждое время предлагает ускоренную процедуру. Лет двадцать назад в ходу были постмодернистские упражнения. Десять лет назад режиссеру, чтобы его имя запомнили, нужно было иметь чутье на новую пьесу. Новый тренд — это ностальгия по советским шестидесятым; ее сегодня не эксплуатирует только ленивый. Константин Богомолов в этом смысле идет против течения и добавляет в бочку нового сладостного стиля ложку дегтя. Ему нравятся люди шестидесятых, они интересный народ — но сегодняшним они явно не родня.

Художник Лариса Ломакина уместила на мизерной сцене «Табакерки» целый срез нового по тем временам многоквартирного быта — кухню, парадное, лестничный пролет, двор, где два парня прижали к кирпичной стене подружек в бабеттах. Рядом висит афиша: юный Никита Михалков, «Я шагаю по Москве». Значит, 1964 год. Пройдет пара лет, и Вампилов опишет этих парней в «Старшем сыне»: после танцев в незнакомом спальном районе эти двое, только что познакомившиеся Бусыгин и Сильва, опоздают на электричку и будут искать ночлег. Услышав ночной разговор Сарафанова с молодой соседкой и решив, что он старый потаскун, они представят Бусыгина его внебрачным сыном. А тот обрадуется, введет Бусыгина в семью, сделает его арбитром в ссорах с младшим, настоящим сыном, страдающим от неразделенной любви к соседке, и дочерью, девушкой на выданье. Последний вариант пьесы будет напечатан в 70-м, и «Старшего сына» станет играть вся

страна; еще пять лет спустя выйдет фильм с Леоновым, Караченцовым и Боярским.

Но пока на кухне кипит суп — запах разносится по залу.

Видно, что еще недавно люди толкались попами на коммунальных кухнях, и хотя сейчас у каждой семьи своя квартира, привычка зовет их на лестничную клетку. Они еще доверчивы и речовка «все люди братья» действует на двери их квартир как «сим-сим, откройся». Богомолов воспроизводит мир шести-

десятых в подробностях, начиная с еще членораздельной в ту пору речи Брежнева и заканчивая точной настройкой актерской команды. Режиссер реконструирует этот мир — и отправляет изучать его своего поверенного. Это актер Юрий Чурсин, чей отмороженный Валя в «Изображая жертву» выяснял отношения с тенью своего отца. В «Старшем сыне» его Бусыгин только формально участвует в интриге — а на деле продолжает выяснять отношения с отцовской тенью.

Его Бусыгин — свой среди чужих, чужой среди своих.

Он холодно вежлив, но откровенно зевает, когда Сарафанов (на редкость точное попадание в роль Сергея Сосновского)

с места в карьер открывает ему, что сочиняет ораторию «Все люди братья». Музыкальная тема Бусыгина — это минимализм Майкла Наймана, ни с того ни с сего всплывающий в забитом советскими песнями эфире. Бусыгин трезв, когда всех штормит. Он решает проблемы, которые на него взваливает Сарафанов, но делает это без душевных затрат: мнимый младший брат хочет сбежать из дома — Бусыгин нейтрализует его ударом в лицо, сказали мести пол — метет, оставили на хозяйстве — чистит картошку. Он сам первым признается в обмане Сарафанову, вопреки пьесе и отнимая хлеб у Сильвы (которого Евгений Миллер играет комичным опереточным визави). Признается не потому, что ему так уж понравилась сестра Нина (Яна Сексте сыграла резкую девушку, которую в принципе можно полюбить, но не с первого взгляда). Просто он устал от всей этой свистопляски, закончившейся пожаром. Ему не терпится положить ей конец. В финале, когда Бусыгин говорит положенные по роли слова — «я буду вас навещать», «я вам еще надоем», — совершенно ясно, что если он выйдет сейчас за дверь, то уже никогда не вернется.

Бусыгин нешуточно заводится единственный раз — когда злится на отца — и переносит эту злость на Сарафанова. В финале становится понятно: родного отца этот Бусыгин не знал, и в блаженных шестидесятых его ему не нашлось.

«Старший сын», вт 6 января, 19.00, в Театре п/р Олега Табакова