[Без Заголовка]

Виктор САВЕЛЬЕВ — хирург, академик РАМН: (Окончание. Начало на с. 1) Но для того, чтобы их сегодня решить, он должен иметь талантливых учеников и не бояться их. У нас ведь иногда как: если кто-то пытается что-то решить, бывает, что его зажимают и не дают возможности работать. Но ведь чем талантливее ученики, тем талантливее учитель: вы же понимаете, он получает много информации и знаний от своих учеников.

Новые методы, как правило, основаны на старых и уже проверенных, известных. Поэтому осваивать новые методы не так тяжело, как кажется. Предположим, появился ультразвук. Вначале он позволял проводить диагностику только органов брюшной полости. Потом приборы усложнились. Появились возможности исследовать сосуды, сердце; вы уже можете наблюдать, как работают клапаны сердца.

Естественно, с прогрессом науки и техники должен идти вперед и хирург. Если он не владеет современными методами исследований, он не сможет правильно ориентироваться. Старого опыта, увы, не хватает. Если районный хирург не будет каждый год участвовать в конференциях и съездах, он застрянет на своем начальном уровне. Врачей в поликлинике настолько часто «засасывает» собственно работа, что у них нет времени для повышения квалификации. И они как получили в институте определенные знания, так и используют их. Если же врачи работают в клинике, то волей-неволей постоянно учатся. Но, должен сказать, хирургом надо родиться. Потому что одного можно учить 10 лет — и никакого толка, а другой через 5 лет — хороший врач.

Практический опыт иногда может только навредить больному. В частности, раньше при операциях на желудке чаще всего часть желудка удалялась. Сейчас возможно сохранять его, делать реконструирующие операции. Или еще один пример. С помощью ультразвука появилась возможность дробить камни в желчном пузыре. Так называемая литотрипсия. Но современные методы диагностики показывают, что литотрипсию можно делать не всем. Почему? Потому что когда мы разбиваем камни, желчный пузырь должен сокращаться и выгонять их. Если этого не происходит, то на этой пыли образуется еще больше новых камней. Значит, необходимо знать и функцию желчного пузыря. То есть вся аппаратура должна применяться разумно. Умный человек учится не только на чужих ошибках. В первую очередь он должен учиться на своих ошибках.

Все промахи должны быть проанализированы. А в общем никто, конечно, от ошибок не застрахован.

Долгое обучение медицине вызвано огромным объемом информации и изменчивостью инструментария, методов, нестандартностью лечения. Могли ли мы 50 лет назад представить себе, что можно пересадить сердце? Конечно, нет. А впереди — искусственное сердце. Я считаю, что перед медициной нет неразрешимых проблем.

Современная медицина имеет, конечно, много задач. Перитонит, гнойные инфекции, сосудистая хирургия — все это проблемы сегодняшней хирургии. Но сейчас уменьшаются чисто технические возможности решения проблем. Процесс «уничтожения интелигенции» затронул и медицину. Раньше студенты стремились закончить ординатуру и стать ассистентами. Они много получали, имели возможность постоянно повышать свою квалификацию. А городской врач без степени получал в 2 раза меньше. Сейчас же все наоборот. И профессора уходят в кооперативы. Недостаток средств уже привел к отставанию некоторых наших работ от мирового уровня. Особенно таких наук, как биология, физиология. Раньше никогда такого не было.

1. Имеет ли для Вас сейчас какой-либо смысл понятие учиться, и если — да, то какой именно?

2. Что бы Вы изменили в существующих системах образования?

Жорес АЛФЕРОВ, академик но, правда, материальная база была хуже всегда. Ну а сейчас мы находимся просто в диких условиях.

2. За последнее время произошли резкие изменения в структуре образования: исчезли такие предметы, как политэкономия, история КПСС и т.д. Поэтому сейчас учебная программа стала более жизненная и боеспособная. Ведь те предметы ничего не давали студентам для специальности.

Я считаю, что у нас теоретическая подготовка в вузах довольно высокая. Первый и Второй московские мединституты занимают первые два места в мире по уровню знаний среди медицинских вузов (на третьем месте — англичане). Но другое дело, что за рубежом более серьезная подготовка после окончания института. Для того, чтобы стать специалистом, там нужно пройти настоящую практику в течение 5 — 6 лет после окончания института. Причем работая по 10 — 12 — 15 часов в сутки. То есть там идет тяжелый, серьезный отбор врачей. Специалистами медики становятся только к 30 годам. У нас, к сожалению, такой последипломной практики нет.

Еще одна положительная черта наших мединститутов — очень высокие требования к студентам. По существу, профессора преподаватели, ассистенты занимаются с каждым студентом отдельно. За рубежом другая система — вы должны сдать экзамены, но при этом можете вообще не ходить на занятия. Мы же, грубо говоря, заставляем студентов работать.

Таким образом, изменения существующих систем образования могут касаться только последипломной практики, которая должна быть очень серьезной.

(Окончание. Начало на с. 1) Да, я интуитивно чувствую и стратегически вижу, что впереди нас ждут принципиально новые открытия, но уже с трудом понимаю детали эксперимента, о которых мне рассказывают любимые ученики. Для меня очень важно вникнуть в их работу не только потому, что она необычайно интересна. Мой опыт и знания могут оказаться полезными, чтобы вовремя подсказать, куда двигаться дальше. Если же я, занятый всякими административными и хозяйственными делами, ущуpulse момент для такой подсказки, мы можем много потерять.

2. Я плохо знаком с обычным средним школьным образованием. Вот уже свыше двадцати лет при Физтехе действует своя физико-техническая школа, а до этого мы делали ставку на питомцев нескольких специализированных городских школ. Созданная нами элитарная система образования более или менее нас удовлетворяет. Не может удовлетворить лишь то положение, в котором сейчас находится школа: она живет в жуткой тесноте, нет возможности платить приличную зарплату учителям, которых мы собрали у себя со всего города. Меж тем наша школа пользуется международным авторитетом, ею очень заинтересовались американцы, предложившие нам организовать совместные проекты по преподаванию физики и математики в американских школах.

Между прочим, в свое время мы задумали построить школу с общежитием, с прекрасными лабораториями. В ней могли бы одновременно со школьниками 8 — 11 классов учиться студенты первого-второго курса нашего физико-технического факультета и базовых кафедр. Но на осуществление этой идеи не нашлось денег. А жаль. Это было бы уникальное учебное заведение по подготовке научных кадров.

Что же касается высшего образования, здесь мы опираемся на систему базовых кафедр: два первых курса наши студенты учатся в вузе, а с третьего — непосредственно в Физтехе, в его лабораториях. В итоге уже к окончанию учебы они приобретают хорошие навыки научной работы, активно включаются в исследования, которые проводятся в институте.

Но, если говорить о высшей школе в целом, меня продолжает беспокоить разрыв между нею и наукой. Чтобы их связи укрепились, необходимо иметь как можно больше совместных факультетов, лабораторий, институтов, где преподавание вели бы ведущие ученые.

Несколько лет назад я высказал идею о создании новых, небольших по численности, но элитарных по своим возможностям и качеству обучения университетов, в которых соотношение студентов и аспирантов было бы иным, чем обычно, — поровну. В частности, высококлассный университет такого рода мы вполне могли бы открыть в Петербурге. Увы, и на это тоже не оказалось средств.