Какое лето, что за лето — лето было олимпийское, город вычистили во всех смыслах, чахлые алые тюльпаны высадили по кюветам с двух сторон от Шереметьева до Москвы, но их тотчас, играючи, забили мордовороты одуванчиков. На курсах гидов-переводчиков напоминали заботливо: — Если ваши подопечные захотят сфотографировать пьяного — сразу же показите им другой сюжет для снимка. Например, новый дом!
В жаркий день курили, кривясь, на гранитном бортике Останкинского пруда — купаться в нем было в те недели запрещено, для пущего благочиния. Затрещали кусты, одуревший от жары обыватель сиганул ласточкой в свободную стихию — всех не перевешаешь! — зафыркал от счастья. И ринулись наперерез, заливисто свистя, по гранитным бортам сразу два мента в парадной форме, при аксельбантах и исполнении — да как же его выловишь, если он в воде?!
Мужик фыркал и ржал, отплыв к середине, я хохотала, а спутник мой, такой же дурак-первокурсник, изрек трагически: — Видишь?! Это и есть тотал!
Тотал, тотал... Через тринадцать лет над прудиком вместо свистков заговорят гранатометы.
...Мелкая, прибрежная рябь шла по воде — и в голову не приходило, что эта рябь окажется способна раскачать лодку, то бишь броненосец в доке.
Да, а потом, осенью восьмидесятого, «мои подопечные», симпатичная компания телевизионщиков из Кельна, прислали мне подарок — альбом Пауля Клее. Я побоялась сходить за ним в посольство ФРГ...
А мальчика, сидевшего со мной на гранитном бортике, вскорости из Универа выгнали — за фатальную неуспеваемость, с одной-то стороны, но последней каплей стало пение романсов на Сорочинской ярмарке со сбором денег в шапку, не совместимым с достоинством советского студента. Мне он объяснял, что хотел купить на ярмарочном лотке «Зимний день» Арсения Тарковского — и недоставало восемнадцати копеек.
Было 10 марта 1985 года. Переменилось — все.
Казенный дом был, по совместительству, родильным. Два месяца спустя майское солнце било в окно, на кухне говорили про Афган и «Доктора Живаго», хорасчет и общечеловеческие ценности, а в детской — бабушка моя, укачивая спящий сверток, напевала меланхолично: Скажа-ка, Саша, Ты, гордость наша, Когда уйдут большевики?
Песенка была уличная, семнадцатого года, про Керенского, — но звучала свежо — да и Керенскому еще сочувствовали. И я, смеясь от счастья, выхватывала у бабушки сверток, вопила шепотом: сейчас и калибр скажу — по звуку.
...И тут перед нами вырастает плотный парень в джинсе, что-то темное поднято для удара, метит в соседний киоск! «Камень? Граната? Кажется, камень, для гранаты мал! А откуда тебе, дуре, знать, какие нынче гранаты?» — и кенгуриным прыжком, коленями выталкиваешь ребенка метров на тридцать вперед, сама летишь следом.
Сзади звенят и хрустят стекла — по ним катаются, сцепившись, парень и владелец киоска. Но взрыва не было: значит, все-таки камень. А мы перейдем трамвайные пути и попадем в счастливое детство: справа — мороженое фисташково-шоколадное, слева — игрушечный киоск с плюшевыми львятами, а на углу — тетенька с билетами в Большой...
Перешли. Целы.
Может, и пять к одному: но мне и того достаточно! Как выпускать человека во двор, если летом пункт обмена валюты в нашем подъезде грабили пять мужиков с автоматами — в два часа дня. Охрана сразу легла на пол, поэтому обошлось без перестрелки. Во дворе было полно детей: мой отсутствовал, потому что ушел без спроса к приятелю — смотреть по видаку кино «Кровавый спорт».
А вот когда пьяный мужик в соседнем дворе стрелял с балкона из пневматички (а может, и из мелкокалиберки, мнения расходятся) — тут уж мой присутствовал. Вечером похвастался...
...Как выпускать, если в январе в соседнем квартале был сбит пьяным водителем мальчик Егор — во дворе, средь бела дня, насмерть? Как выпускать, если сама еле выпрыгнула из-под «Жигуля», пилившего по тротуару без сигнала, на хорошей скорости — у всех на глазах? Как оставлять дома, как отдавать на продленку?
И если на нас подсознательно дурно влияли школьная форма, хождение строем и дух единообразия — то что же вырастет из этих?!
Битое поколение? Чушь, чепуха: битых поколений в нынешнем деятельном обиходе нет — только пуганые. Битые поколения давно сидят в глубоких креслах (вар. — на лавочках), перечитывают «Маленького лорда Фаунтлероя» (вар. — не перечитывают) и вспоминают обыски восемнадцатого года, высылки двадцать пятого, голод тридцать третьего, посадки тридцать четвертого, бомбежки сорок первого и карточки сорок шестого. Вот тут — без вариантов: воспоминания их похожи, вне зависимости от круга чтения.
Страшилки десятилетней давности впитаны были из опыта битых, «список преступлений» хранили как наследство, грозились предъявить от чужого имени — да по какому праву? Да кому? Стене Кремлевской? Впрочем, я, пожалуй, перехлестываю: но стилизация страхов начала восьмидесятых — под страхи предвоенные вызывает теперь оскомину и безмерное раздражение.
«Желание беспорядка — и даже чаще всего — происходит, может быть, от затаненной жажды порядка и «благообразия», предполагал доброжелательный к юношеству Достоевский. Жажда была, как не быть; в светлое прошлое, в девятьсот тринадцатый год, вглядывались с пылкой тоской: вот так же точно глядел девятьсот тринадцатый год в свое светлое будущее — и догляделся, доигрался... «Какая пошлость. И какой ужасный исторический пессимизм», — но мы не знали этой цитаты.
...Острый недостаток острых ощущений, тосливое чувство вечного покоя, дурной опеки, детской комнаты милиции — повседневной и ежечасной. Чувство прокрусова русла, в котором течь тебе сорок лет, зная наперед повороты, фарватер, бетонные бакены. В русле — тихо несет течение, так что можно месяцами лежать на диване, перечитывая знаемое наизусть: «Я понять тебя хочу, темный твой язык учу...» В темном языке было одно-единственное грамматическое время: ВРЕМЯ-В-КОТОРОМ-НИЧЕГО-НЕ-МОЖЕТ-СЛУЧИТЬСЯ.
...Тоску особо экзистенциальную, вкупе с гражданской брезгливостью, навевали в ту пору несчастные наши, бесплатные наши лечебные учреждения. В серой палате, на казенных наволочках, заштрихованных вязью «МИНЗДРАВ-МИНЗДРАВ-МИНЗДРАВ», дремали четыре измученные бабы — пока самая бойкая, глянув за окно, в сырую, белесую распутицу панельного Перова, не сказала хрипо: — Девки, флаги вывесили с трауром.
— Отдыхай, — посоветовали ей. — С трауром, так с трауром: что переменится-то?