ОТТУДА, ИЗ НАШЕЙ ВОЙНЫ...

О книгах Вячеслава Кондратьева и судьбе фронтового поколения

Перебирая наши даты, Я обращаюсь к тем ребятам, Что в сорок первом шли в солдаты И в гуманисты в сорок пятом.

ще безо всякой подготовки бросали в атаку — отбить какую-то высотку или деревеньку, хотя никакого продолжения этой операции не планировалось да и не могло быть. И даже если удавалось захватить село или высоту — чаще не удавалось, — непомерной ценой было за это плачено.

няшних дел и проблем старым людям. Что, мол, с них взять, с этих бедолаг, надо их понять, разве могут они забыть, отказаться, откреститься от своей молодости, когда поднимались под пулями в атаку с именем Сталина?

(из книг, заслуживающих серьезного внимания, не зажумрившихся на правду, до кондратьевских «Встреч на Сретенке» назову «В родном городе» Виктора Некрасова) — была драматически горькой, отмеченной крушением многих надежд и ожиданий.

— кто забыл, — как жилось вернувшимся с войны.

да, чиновничье равнодушие и хамство. Тогда, в сталинскую пору, нищенские премии заставили многих калек пойти по вагонам пригородных поездов и электричек с протянутой за милостыней рукой (никогда не забуду несчастного без обеих рук, который держал в зубах кепку, куда бросали мелочь). А колыски-самоделки на подшипниках — единственное средство передвижения безногих; никуда не годные протезы (в стране, где было столько изувеченных на войне, так и не было налажено производство протезов), да и их приходилось ожидать многие месяцы, а то и годы, вот и обходились костылями или деревянками. Даже те, кто потерял на фронте руку, ногу, глаз, должны были каждые полгода — словно они могли отрасти — проходить ВТЭК, без этого пенсия не возобновлялась. А каково было калекам, живущим в селах, добираться до районных центров, где заседала ВТЭК!.. Нет, не понаслышке мы знаем, какой была в реальности сталинская «забота» о ветеранах войны, которой сегодня колют глаза демократам наши «патриоты». Кто не знает, пусть прочитает «Встречи на Сретенке».

На этой почве начинали пить, спивались. Хорошо помню волну самоубийств на этой почве (наверное, можно отыскать такого рода статистические данные).

Давид Самойлов Недавно мы проводили в последний путь Вячеслава Кондратьева — «уходят, уходят, уходят друзья...» Этим журналистам и в голову не приходит, что они имеют дело с мифом. Значит, в атаку поднимались с именем Сталина?. Однажды после окончания какого-то вечера в ЦДЛ, как это бывает, за кулисами задержались несколько его участников, в том числе Кондратьев, — обменивались новостями, болтали о разных разностях. Вечер был посвящен войне, и все писатели, выступавшие на нем, были на фронте солдатами и офицерами переднего края. Зашла речь об этой прочно утвердившейся, навязшей в зубах газетной формуле: «За Родину, за Сталина, вперед!», уже тогда частенько использовавшейся как дубинка против всяких «ремаркистов» и «очернителей», а на самом деле как спасательный круг для Сталина и сталинщины. И выяснилось, что никто из нас, ни один человек на фронте этого своими ушами не слышал. Читать в тогдашних газетных очерках — читали, воспринимая как нечто официально-ритуальное, но в реальной жизни не слышали и тем более никогда не произносили этих патетических слов. В бою — все это признали — в ходу в основном была, как теперь интелигентно выражаются, ненормативная лексика. В войну казалось, что все это — сущие пустяки: ну, не так пишут, как было на самом деле, стоит ли на это обращать внимание? Если получается торжественнее, параднее — ради Бога... Кто мог думать, что этот миф приобретет густую политическую окраску, силу неопровержимого аргумента?..

Те, кому греют сердце портреты генералиссимуса — непременный атрибут «патриотических» митингов, — не знают или не хотят вспомнить, выбросили из памяти, что Сталин не больно жаловал победителей. Напомню, что вскоре после войны он ликвидировал День Победы как государственный праздник, нам прекратили платить даже жалкие наградные (кажется, рублей двадцать в месяц за орден), упразднили ежегодный льготный железнодорожный билет. И дело было не только в деньгах, нам ясно и определенно дали понять, что военные заслуги во внимание приниматься не будут, ничего они не стоят. Прочитайте «Встречи на Сретенке», чтобы узнать или вспомнить Были, разумеется, те, кто приспособился, кто стал прислуживать, кому открылась «стезя» — сначала в партийные школы, Академию общественных наук и т. д., а потом в начальство, правда, как правило, не в самое высокое (показательно, что в высших эшелонах власти послевоенных десятилетий фронтовиков почти не было).

Кажется, никому в нашей литературе не удалось так, как Кондратьеву, показать во всей своей страшной реальности проникший во все поры армейского механизма сталинский принцип: людей не жалеть, потери в расчет не принимать.

Дебютировал Кондратьев повестью «Сашка», дебют его был блистательным, не было никаких сомнений, что на литературном небосклоне взошла звезда первой величины.

Писательский стаж Кондратьева был невелик — всего пятнадцать лет. А его книги заняли, занимают большое и видное место в нашей литературе о Великой Отечественной войне. Кондратьев отстаивал трудную, направленную против официозной пропаганды и эстетики правду. В последнем, опубликованном уже после его смерти интервью он говорил: «Для нас правда являлась сверхзадачей, так как мы надеялись, что каждое слово правды, которой так опасались власти, выбивает хоть один камешек из фундамента системы, основанной на лжи», Кондратьева «командировала» в литературу пехота. Она не только несла в боях самые большие потери, ей и повседневных тягот доставалось больше всех. Мало кто сейчас имеет об этом ясное представление — даже самые хорошие фильмы о войне только приближались к этой неприглядной правде. Хочу привести цитату из давнего, военных лет очерка Константина Симонова, чтобы читатель хоть на мгновение почувствовал себя в шкуре героев Кондратьева. Даже не во время атаки или артобстрела — под губительным огнем. В весенню распутицу по грязи, которая заставила остановиться не только грузовики, но и танки, идет вперед пехотинец, совершая порой соракилометровые переходы. «На шее у него автомат, за спиной полная выкладка. Он несет на себе все, что требуется солдату в пути. Человек проходит там, где не проходит машина, и в дополнение к тому, что он и без того нес на себе, несет на себе и то, что должно было ехать. Он идет в условиях, приближающихся к условиям жизни пещерного человека, порой на несколько суток забывая о том, что такое огонь. Шинель уже месяц не высыхает на нем до конца. И он постоянно чувствует на плечах ее сырость. Во время марша ему часами негде сесть отдохнуть — кругом такая грязь, что в ней можно только тонуть по колено. Он иногда сутками не видит горячей пищи, ибо порой вслед за ним не могут пройти не только машины, но и лошади с кухней. У него нет табаку, потому что табак тоже где-то застрял. На него каждые сутки в конденсированном виде сваливается такое количество испытаний, которые другому человеку не выпадут за всю его жизнь».

Что греха таить, нынче мы живем плохо, скудно, с большим трудом удается сводить концы с концами, приходится считать каждый рубль, многое стало нам не по карману. Все это так. Но я осмелюсь сказать, что государственную поддержку — пенсии — участники войны получают по сравнению с другими пенсионерами гораздо большую, чем в прошлые времена, особенно сталинские. Не меняются, правУход из жизни Вячеслава Кондратьева заставляет задуматься не только о месте этого талантливого писателя в литературе, о том, что открыли нам, чем обогатили его книги, что дали для понимания великой народной войны, но и о судьбе его поколения, понесшего на войне самые большие потери, а сегодня вышедшего на последнюю, финишную жизненную прямую — даже самым молодым «участникам ВОВ», как именуют нашего брата в казенных бумагах, вот-вот стукнет семьдесят...

А льготы брежневских времен... Главным образом, юбилейные медали раздавали. Да в магазинах, парикмахерских, прачечных, на вокзалах — всюду развесили объявления: ветераны Великой Отечественной — без очереди. Результат: неприязнь, вражда замученных очередями людей к тем, кто пользовался, а иногда злоупотреблял (что скрывать, были и такие среди нашего брата) этой сомнительной, унизительной привилегией. А в газетах удивлялись, почему исчезает уважение к великому народному испытанию. Память о войне унижалась и дискредитировалась бездарными, лживыми фильмами и книгами, заученно-казенными выступлениями и лекциями «участников» (некоторые из них, активисты всяких ветеранских комитетов, превратились в профессиональных ветеранов, «свадебных генералов» всевозможных торжественных собраний). И трудно сказать, что лучше — профанация показухой или забвение.

В последнее время усилиями главным образом тех журналистов, для которых штамп — способ не только писать, но и видеть мир, подгонять его под трафарет, утвердился, кочует по страницам печати образ фронтовика-ветерана: пожилой, убеленный сединами человек в сильно поношенном пиджаке, увешанном орденами и медалями, перебивающийся с хлеба на воду, обманутый в своих самых святых чувствах, непременный участник митингов и демонстраций красно-коричневых, освящающий эти сборища нравственным авторитетом тех, кто, не щадя своей жизни, отразил фашистское нашествие. Почему-то не возникает вопроса, как могут эти люди маршировать в одних колоннах с молодцами в черных рубахах со свастикой, поклонниками Гитлера, — хоть бы ордена сняли, предавая свое прошлое, не позорили бы. Должен сказать: по моим впечатлениям, бывших фронтовиков не меньше, если не больше, на митингах демократических, но об этом почему-то не пишут, мимо этого проходят — такова власть изо дня в день вбиваемого стереотипа.

Ржевская проза Кондратьева, в которой так беспощадно нарисован жуткий лик, вернее, оскал войны — грязь, вши, головуха, кровь, трупы, — проникнута верой в ее справедливость, в необходимость во что бы то ни стало защитить человечность и свободу. И эта вера, этот свет не позднего, ностальгического происхождения, они оттуда — из нашей войны, из тех тяжких лет, которые справедливо называют и свинцовыми, и пороховыми, и кровавыми. Так было, и для тех, кто прошел этот ад, годы на фронте остались самыми главными в жизни, их звездным часом. Герой кондратьевского рассказа «Знаменательная дата» прожил после войны благополучную и вполне достойную жизнь. Он не может пожаловаться на судьбу: доволен своей работой, на заводе его ценят и уважают, у него хорошая семья. «Но все равно, — признается он, — тоска иногда забирает по тем денькам. Понимаете, подругому тогда все было». Очень непросто объяснить — и ему, и мне, — что же было в войне по-другому, о чем эта тоска. Но суть герой Кондратьева, кажется, ухватил: «На войне я был до необходимости необходим». Наверное, ничего для человека не может быть важнее этого чувства. Вот и Василь Быков, оглядываясь на те годы, писал, что во время войны мы «осознали свою силу и поняли, на что сами способны. Истории и самим себе мы преподали великий урок человеческого достоинства».

Глубинным источником, духовной основой того общественного подъема, который условно маркировался XX съездом КПСС или названием «шестидесятники» и долгое время считался свалившимся откуда-то с неба или в лучшем случае следствием «волюнтаризма». Хрущева, была происходившая, особенно в первый период войны, стихийная, неосознанная десталинизация. Вера в мудрость и непогрешимость вождя была тогда основательно пудрвана нашими тяжелыми и постыдными поражениями, сталинские лозунги и пророчества — «на чужой территории», «малой кровью», «могучим тройным ударом» — оказались очевидно несостоятельными.

А ведь это картина успешно развивающегося наступления. Кондратьев же рассказывал о горемычной пехоте, больше чем на год застрявшей в непросыхающей ржевской топи, сверх всякой меры жлебнущей там лиха, полегшей без счета, — до сих пор всех, там погибших, не похоронили.

Проза Кондратьева противостоит пропагандистской мифологии, окутавшей розовым туманом не только войну, но и послевоенную жизнь фронтовиков. Судьба победителей, которой почти не коснулась наша литература, — останавливала и сложность материала, и цензурные барьеры И вот что сегодня хочется сказать, о чем не возможно было писать тогда, когда публиковались повести и рассказы Кондратьева, о чем и сегодня помалкивают военные историки. Кондратьев в своей ржевской прозе изнутри показал то, что в сводках Совинформбюро небрежно-успокаивающе называлось «боями местного значения». А в этих боях без пользы и смысла было угроблено людей, наверное, не меньше, чем в самых крупных и знаменитых сражениях. Кто из фронтовиков не помнит появляющегося в дни затишья разъяренного поверяющего из какого-нибудь высокого штаба (на взводном и ротном уровне любой штаб воспринимался как высокий) с угрожающей фразой: «Что у вас тут — война кончилась? Вы что, мир с немцами заключили?» И тут пехоту для демонстрации столь желанной начальству боевой активности без артподготовки, да и вообОн служит им безотказным генератором гневно-обличительных филиппик. Это понятно. Непонятно, почему демократическая печать принимает за чистую монету эти не слишком ловкие манипуляции, почему она приняла на веру, что пожилые участники буйных митингов и погромных шествий представляют основную массу чуть ли не всех фронтовиков. У демократических журналистов, разумеется, иной тон — снисходительного сочувствия к заблудшим, растерявшимся, плохо разбирающимся в хитросплетении сегоЭто был дорого стоивший народу опыт, но он послужил началом освобождения от психологии «винтиков». Этот опыт и питал творчество Кондратьева. Книги его приобрели сейчас особую злободневность, они помогают развеннанию новомодных версификаций сталинских мифов, которые выдаются за историю.

Для «патриотических» газет и журналов образ обездоленного на старости лет правительством «оккупантов» защитника Родины стал козырной картой в борьбе с демократами.

С печалью в сердце писал я эти заметки о Вячеславе Кондратьеве и его поколении. Из головы у меня не шла строка из песни Александра Галича, которую в конце я хочу повторить: «Уходят, уходят, уходят друзья...» Фото Л. ШАРАПОВА Лазарь ЛАЗАРЕВ