Смерть - Венеция

Райское изобилие настраивает на меланхолический лад

Иначе облик и дух Венеции кажутся неразрывными. Бесконечный процесс умирания и воскрешения запечатлен в цветущей мелкими водорослями зеленой воде, в покрытых легким пухом мха в торчащих из трещин палаццо трав, что разрушается, живет своей, другой жизнью. И животное вливание людских толп напрямую порождено ежегодным погружением Венеции на сколько-то миллиметров в воду. Сюда съезжаются, как на богатые похороны, где можно завести приличные знакомства и со вкусом поесть Сейчас, при взгляде почти из третьего ТЫ•сячелетия, Венеция сливается в единый гармоничный образ, хотя построена она была - в своем нынешнем виде - к концу ХѴ века, а «той самой» стала лишь в XVIII. Тогда на кальи (улицы), рио (каналы) и кампо (площади) города вышли маски и город так обрадовался им, как будто давно нетерпеливо ждал, когда же, наконец, ему принесут костюм к лицу и по размеру. С этого времени Венеция начала долго и красиво умирать на глазах у всех.

Знаменитые карнавалы и были прорывами в иной мир, попытками потустороннего бытия с заменой плюса на минус, верха на низ, добра на зло. В карнавал было дозволено все: любовные свидания назначались через минуту после знакомства, мужья не узнавали жен, невесты женихов, карманники съезжа лись со всей Европы, и не знали простоев профессиональные наемные убийцы с подходя щим именем «браво». Для этих «браво», которые согласно своему кодексу чести действовали только кинжалом, карнавал был раздольем, потому что если среди музыки и пляски человек вдруг падал на площади, стеная и хрипя, все вокруг только громче хохотали, глядя на этого умелого комедианта.

По каналам скользили длинные черные гондолы как гробы, как акулы вокруг погружающегося корабля. Как раз в XVIII веке местные власти пресекли рост габаритов и пышности гондол, постановив, что они могут быть только черными, размером на 1,4 метра такими, как сегодня.

Около шести месяцев в году венецианцам было позволено носить маску. Очевидец свидетельствует: «Все ходят в маске, начиная с дожа и кончая последней служанкой. В маске исполняют свои дела, защищают процессы, покупают рыбу, пишут, делают визиты», Все женщины оказывались красавицамиблондинками: в ту пору другой масти в Венеции не было, все знали рецепт Золототысячник, гуммиарабик, мыло, вскипятить, промыть и сушить на солнце. Венецианское золоТО ВОЛОС если и фантазия, то не художников, а парикмахеров.

Но главное сама маска. Нынешний карнавальный наряд часто грешит позолотой, бубенчиками, причудливым мавританским рисунком, тогда как настоящая венецианская баута - предел строгости и лаконизма. Это белая маска с глубокими глазными впадинами, к которой полагается широкий черный плащ. Никаких украшений, только два цвета: слишком серьезен повод, по которому надет костюм. При всем веселье праздника, при всех его безумствах и дурачествах каждая отдельная баута всегда напоминание о бренности. Маска посмертный слепок. Карнавал — жизнь после смерти. Словно все население горо

да выходит на постоянную костюмированную репетицию будущего бытия.

Два века сделали свое дело: Венеция запечатлела в мировом сознании свой умирающий образ, и здесь об этом напоминает все. Прежде всего - запах.

Тонкий, острый аромат гниения и разложения ударяет сразу, как только выходишь с вокзала к Большому каналу. Новичок вглядывается в воду, пока не понимает: пахнет не вода, а город. Пройдет несколько часов, и запах исчезнет, но стоит съездить, скажем, в Падую - полчаса пути - и вернуться, как он возникает снова. В виду венецианского великолепия это поначалу поражает, как Алешу Карамазова - тлетворный дух от тела старца Зосимы. Но потом становится понятно, что это не просто явление природы, а напоминание, указание - такой же смертный признак Венеции, как гробовая гондола.

На мысль об иной — быть может, потусторонней жизни наводит такая проза, как транспорт. Точнее, его отсутствие. Венеция единственный город в мире без наземного транспорта. Все, что придумано человеком для передвижения, вынесено за скобки человеческого существования в воду, в чужую среду обитания. Такси, катера, автобусы — пароходики скользят мимо, не задевая тебя никоим образом, ни в буквальном, ни в переносном смысле. Они движутся в каком-то другом измерении, и не зря Бродский как раз применительно к Венеции назвал воду «сгущенной формой времени».

От всего этого в Венеции тихо. Подозрительно тихо для крупного города, привлекающего больше туристов, чем любой другой город планеты. Поздним вечером с балкона слышен дальний плеск рыбы да разве что по каналу вдруг проплывет кавалькада гондол с пением и протяжными криками «О-о-й!» на поворотах.

Днем гондольеры не поют. Двести лет назад они исполняли октавы из «Освобожденного Иерусалима» Торквато Тассо, потом перешли на более легкие темы, а в наши извращенные дни их профсоюз признал унижающим достоинство петь для услаждения пассажиров. Гондольер только коротко бросает реплики, обозначая примечательные здания. И при всей медлительности движения гондолы вертишь головой, потому что со здешней плотностью культуры может сравниться только флорентийская. Церкви, дворцы, дома, в которых жили Моцарт, Байрон, Гете, Вагнер, Марко Поло, Джордано Бруно, и нет им числа. Это восхищает и подавляет. На окраине города - церквушка, в которую и заходишь только потому, что стал накрапывать дождь: в алтаре - Тинторетто, на плафоне - Тьеполо. В маленьком монастыре, где нет туристов, потому что он не попал в путеводители, спросив единственного служителя насчет уборной, слышишь в ответ: «По коридору и от Беллини налево». И снова райское изобилие красот настраивает на меланхолический лад, потому что для земной жизни это явно перебор. Даже ветхие палаццо — сами произведения живописи. Это заметно не сразу. Сначала

в глаза бросается образцовая венецианская графика: окна, арки, колонны, порталы. И все удвоено водой. Но не только за этот эффект удвоения Венеция должна быть благодарна лагуне. Вода — уникальный фон, на котором неожиданными цветами и светотенями проступает ее портрет. Это не картина, а волшебный фонарь, ведь фон — живой, изменчивый, подвижный. Вода раскрасила и сами стены палаццо. В этом парадоксальном городе первые этажи, где нельзя жить из-за сыро сти, выглядят самыми ухоженными ОНИ ОТмыты волнами до белизны маски бауты. А выше, где плещутся занавеси, мерцает свет, проходят силуэты — прихотливые пятна всех оттенков, от черного до розового, зеленые вкрапления мха, рыжие зияния опавшей штукатурки и салатные проблески травы под красной черепицей. Такой бьющей буквально не из чего живописностью, быть может, и объясняется почему город без деревьев и цветов породил великую школу колористов.

Странность Венеции ощущается с первого взгляда, и первый взгляд соблазняет счесть город умышленным, ненастоящим, составленным из оперных декораций - то есть одетым в маску. На самом же деле Венеция - самый подлинный, самый последовательный город: естественная преграда - вода не дает ему расползтись в окрестности, размазаться по новостройкам, предать себя в пафосе реконструкций. Сочетание застылости, неизменности зданий и вечной подвижности, текучести водяных улиц и создает Венецию.

А маска, как в пантомиме Марселя Марсо, за два века приросла, и если сорвать ее с Венеции, то под ней обнаружится все та же баута. Умирающий город хранит свой образ. Не случайно здесь красивейший на свете этап, пересылка на тот свет - кладбище на острове Сан-Микеле, где покоятся Дягилев и Стравинский и должен упокоиться прах Бродского, который дойдет, наконец, сюда по любимой своей «Набережной неисцелимых». В Венецию посылают умирать: Томас Манн и Висконти - фон Ашенбаха, Хемингуэй - полковника Кантуэлла. Но самой Венеции нет ни у Манна, ни у Хемингуэя (разве что простодушная реплика полковничьего шофера: «А площадь Святого Марка — это там, где много голубей и где стоит такой громадный собор, вроде шикарного кинотеатра?»). Волшебный фонарь, кинематограф, театр теней — это похоже.

Настоящей разгадки Венеции нет («золотая голубятня у воды» Ахматовой, «размокшая каменная баранка» Пастернака, уж лучше «пышный прах» Брюсова), да и быть, вероятно, не может. И когда приросшая маска окончательно превратится в посмертный слепок, Венеция так и опустится неопознанной на дно лагуны как замедленный Китеж со всеми 118 островами и четырьмя сотнями мостов. Но зато пока пока хватит жизни, своей и Венеции можно сидеть где-нибудь на Славянской набережной за стаканом вина и венецианскими лакомствами - телячьей печенкой или кальмарами с полентой, глядя, как погружается в воду лучший в мире город.