[Без Заголовка]

милитари — отсюда эти бушлаты и галифе Бориса. Мы все жили в выселенных домах, каждый мог одеваться во что пожелает, а наши славные боевые подруги, часть из которых впоследствии делала первые фэшнсъемки в России, синтезировали новый большой стиль.

обшарпон неоакадемического вида: высокие потолки, гигантские зеркала, мраморная лестница, на которой я и представил свой выпускной спектакль «Вой-на». Кровавый в дальнейшем, крах империи на тот момент выглядел как карнавал, как «хороны».

Он допускал и стиль

Я желал научиться магии: непрямому воздействию на зрителя, управлению нелинейным временем, социальной мимикрии. Все это я получил сполна.

В конце 80-х в неформальной среде ходили смутные слухи о Борисе. Он представлялся мне магом — и при первой же встрече я утвердился в этом представлении.

Собственно, наш курс «МИР-1» был таким колдовским сообществом, противопоставившим себя дневной реальности.

В основном в рамках «МИР» мы тренировалались в центральном лектории — это такой великолепный питерский

еще несколько таких не дошедших до зрителя проектов. «Вся эта жизнь — начиная с 86-го и по сей день — каждодневное испытание. Премий у меня не было, грантов тоже. Даже когда я ездил в пионерлагерь ребенком, меня ни разу не вызывали на флаг. Пару раз в жизни я проходил на грани популярности, но тут же от этого убегал. Я не хочу ни с кем толкаться локтями. Обидно другое — когда ты готов что-то миру сказать, но в силу разных причин это сделать не удается. Например, я несколько лет готовил «Сад» к Манежу. Должно было пройти семь полнокutanых представлений в течение целой недели, в которой миф о саде разворачивался как мистериальное произведение на основе чеховского текста, сакрализованного нами. Я уже договорился с директором Манежа, и буквально за несколько дней до мероприятия туда пришел Березовский с «ЛогоВАЗом» и весь Манеж забрал себе... Не знаю, у меня никогда не было какого-то оглушительного успеха, такого, чтобы я стоял победителем, как вдохновенный индеец над телом убитого врага. К сожалению, я такого просто не переживу».

«В те годы, когда мы учились, Юхананов с его игрой в артеррор предложил осуществить захват Театра им. Маяковского, — вспоминает театровед Алена Карась, учившаяся в ГИТИСе параллельно с Юханановым. — Вот теперь «захвачен» Театр им. Станиславского, и вся эта инфантильная радость разливается на глазах у потрясенной театральной общественности Москвы». Затраты на реконструкцию и оснащение театра понес не городской бюджет, а учрежденный по случаю Фонд поддержки и развития Драматического театра им. Станиславского; деньги в него поступают от доброжелателей, подробности покрыты завесой тайны. «У Юхананова все становится волшебным, — продолжает Алена Карась, загадочно улыбаясь. — Он всегда существовал в очень странном статусе. Сам финансировал свои проекты. А это всегда было дико дорого. Откуда деньги — тайна для всех. Юхананов — мастер получения средств неизвестно откуда».

Для того чтобы понять, что Юхананов отождествляет себя со своими главными героями, не нужна особая пытливость. Да, он и есть тот самый принц — сумасшедший, стойкий, сверлийский, — захвативший замок в девять тысяч квадратных метров в центре Москвы. «Ничего нового в этом для меня нет. Люди не понимают, что, для того чтобы удержаться на независимой территории, требуется высочайшая квалификация, возможно, даже более изощренная, чем для реализации в мейнстриме. Это просто вопрос нехватки ресурсов, а не качества работы. Как Кюри, они работали над расщеплением атома в сарае с текущей крышей, а потом сарай разобрали и дали им возможность работать в нормальных условиях. Вот и я делаю то же самое, и «Электротеатр» — это не поворот судьбы, это ее развитие», — рассуждает режиссер. И все же — перспектива коронации одновременно радует и страшит: перед глазами примеры Владимира Епифанцева и Ивана Охлобыстина, с которыми случилось то же, что и с обитателями океанических глубин при попытке вытащить их со дна на берег. Как выход в тираж повлияет на Юхананова — пожалуй, главная интрига новой главы в истории российского театра, но одно ясно заранее: на сей раз Черному лису не удастся ускользнуть.

монологов возникала из опьяняющего чувства свободы и превращалась в кинематографический танец над телом распадающейся империи, то моему поколению режиссеров в наследство достались молчание, эстетический минимализм и катастрофическая нехватка времени.

бы начинаем снимать кино, совершенно непонятное, абсурдное, сразу не разберешь».

я убеждаюсь, что ничего не изменилось и те же тревоги и сомнения все так же живут в обществе. Похоже, что той же неуверенностью подпитан и современный российский кинематограф. Если неточно professorировать один монолог из фильма Юхананова: «Мы снова как Борис Юхананов — человек монолога. Это точка отсчета, откуда произрастает все остальное: лекции, спектакли, фильмы. Особенно фильмы, если тут уместно множественное число: Юхананов всегда снимает один и тот же бесконечный фильм. Пересматривая фрагменты его видеоромана,

Вот и режиссеры его поколения вновь общаются к схожей методологии и особому типу режиссуры, которые разрабатывал Юхананов на излете 80-х. Но если экспрессия юханановских