«Про любовь»

«Про любовь» В фильме «Про любовь» Рената Литвинова читает лекции о чувствах, Евгений Цыганов катается на скейте, Александра Бортич сме- ется и плачет, а Мария Шалаева носит костюм косплеерши. Анна Ме- ликян рассказала «Афише» о том, почему этот альманах получился легче, быстрее и ярче всех ее предыдущих фильмов.

Над картиной «Про любовь» вы работали гораздо быстрее, чем над своими предыдущими фильмами.

Да. Потому что он вырос из другого про- екта. Каждый декабрь Светлана Бондар- чук проводит благотворительный аукцион: известные режиссеры снимают короткие фильмы, их продают, а деньги идут в раз- ные фонды. Я сняла уже три таких филь- ма, в этом году будет четвертый. И это не- сколько отличается от того, что мы делаем на крупных съемках: хотя со мной работа- ют те же люди, но команда меньше — и все бесплатно. В этом есть доля авантюризма, хулиганства, легкости, безответственности. Во всяком случае, была. А вот сейчас мы со- брались обсудить четвертый фильм, и как- то у нас все стало очень серьезно, это меня уже даже пугает.

Насколько вам эту легкость в полно- метражный альманах удалось в итоге перенести?

Удалось, удалось. Потому что на всех эта- пах я придерживалась того образа работы, какой у меня сложился на короткометраж- ках. Мы вошли с практически неготовы- ми сценариями, часть актеров добирали по входу съемки. Если в таких случаях в боль- шом кино я говорю: «Стоп, давайте сей- час остановимся на пару недель, подумаем и все взвесим», то здесь я себе такого не по- зволяла. Все было с колес, все было весело.

Вы сказали, что в большом кино вы бы так не сделали. А это какое получилось в итоге кино?

Конечно, теперь, по результату уже мож- но сказать, что это тоже большое кино. Про- сто работали мы над ним иначе. Я. помню, даже оператору Феде Ляссу сказала: «Давай мы все-таки пару месяцев подготовимся и осенью снимем? У нас же нет ни объек- тов, ни того, ни сего, текст недописан, как же мы?» А он ответил: «Вот так. Просто возьмем и снимем». Раньше все мои филь- мы были тщательно продуманы, прорисо- ваны. Я не могла войти в объект, заранее четко его не раскадровав. А здесь случались ситуации, когда мы в день съемки видели объект первый раз.

Это моя самая тяжелая картина, потому что денег было мало и мы снимали все за 25 дней. Практически не спали — это был адский марафон. Но при этом у всех горе- ли глаза — сложилась настоящая любовь в группе. У меня всегда так на площадке — я не умею, как многие, снимать кино в ат- мосфере криков, ругани, — но в этот раз было по-особенному. Это кино с другим настроением. Дело не только в сроке, дело в легкости принятия решений. На корот- кой дистанции не успеваешь возненави- деть фильм. Когда делаешь картину три года, к моменту постпродакшена уже не можешь на нее смотреть — это неминуемая стадия. Ее просто приходится перетерпеть. В коротком метре же ты просто не успева- ешь до этой стадии дойти. Короткометраж- ки — единственные мои фильмы, которые я могла потом пересматривать. «Русалке», например, скоро десять лет, а я ее не виде- ла с тех пор, даже не знаю, как она сегод- ня выглядит. А эти, бывает, вдруг и пере-

смотрю, и мне нравится. Совершенно не- типичная для меня история.

По сравнению с описанием работы над предыдущими фильмами история этой картины звучит как курортный роман.

— Да, звучит, но на самом деле физиче- ски было очень тяжело. Самая изнуритель- ная из моих картин. Такой вот курортный роман у меня случился.

Расскажите про героя Евгения Цыгана- ва: это ведь распространенный тип лю- дей, запутавшихся в жизни, но как будто игнорирующих этот факт и вкладываю- щихся в абстрактную борьбу, например, с некрасивыми памятниками?

Новелла, в которой играет Цыганов, на- верное, самая личная для меня. Все герои в ней мне совершенно понятны и близки. И в чем-то очень milы мне такие герои. Ведь, по сути, Цыганов делает то же, что и героиня Маша в моем предыдущем филь- ме «Звезда», которая тоже борется совсем не с тем и предназначения своего не видит. Эта тема — о понимании своего предназна- чения — вообще волнует меня.

Как вы вообще выбирали героев? Важ- но было как-то упорядочить москвичей по типажам?

Важно было найти интересные истории. От типажей мы не отталкивались. Косплее- ров, например, мы просто увидели на ули- це — они толпой выходили из клуба и так мне понравились, что мы написали про них отдельную новеллу, тем более что у нас

формацию мгновенно, ему не надо для этого читать текст, заголовка с картинкой достаточно. Конечно, это не может не оказывать влияния на то, как мы воспринимаем сегодня информацию. И, в свою очередь, на кино, на способ повествования.

В «Про любовь» способ повествования получился легким и стремительным.

Я сама стала легче. Стала больше доверять чувствам и эмоциям, а не голове. Стала культивировать в себе интуицию и легче от всего отказываться — раньше было трудно сокращать, ничего не хотелось выкидывать из фильма. Сейчас ничего не жалко. Половину текста в «Про любовь» артисты говорят от себя. Раньше я думала, что сценарий — это библия, надо работать строке по нему. А тут ко мне приходил человек на площадку, говорил: «Я выучил текст». Я ему отвечала: «Забудь». Бортич, которая меня совсем тогда не знала, даже растерялась. Спросила, что ей делать, а я говорю: «Вон там у тебя в кадре Цыганов, иди с ним что-нибудь поделай». И знаете, это лучшие сцены. Пять утра, все спят, Цыганов уснул на стуле, Бортич в кадре: «А нам еще долго говорить?» — «Долго». — «А о чем?» — «Да что ты меня спрашиваешь? Лежи и говори о чем хочешь, а я тебя понимаю». Это ведь мой первый фильм на

цифру, а цифровую камеру можно получаса не выключать — вставил карточку и снимай сколько хочешь. На меня уже все косились, оператор, группа. А я снимала, потому что самое хорошее проявляется тогда, когда весь текст уже рассказали, уже поругались, уже устали.

Нет ли ощущения, что в таком потоке что-то теряется, исчезает глубина?

Наоборот, я считаю, что получилось даже слишком серьезно. Я-то, вообще, хотела тостальную комедию, настоящее дуракавание. Развлекательное кино. Это не значит, что я теперь только такие фильмы буду делать, — не знаю, что я дальше сниму. Вдруг будет глубокая драма без тени улыбки.

Вам кажется, что герои российского кино как-то изменились за последние годы? Что среди них стало больше простых людей и меньше жанровых персонажей?

Это пусть киноведы подсчитывают. Но вообще мировая тенденция последних лет — посмотрите хотя бы на сериалы — это антигерои, персонажи, наделенные отрицательными чертами. Декстеры, Хаусы, Холмсы. Кино стало ближе к жизни. Это связано и с технологиями тоже — камеры легкие, дистанция другая. Документальное кино часто смешивается с игровым. Мы подошли к человеку вплотную и посмотрели на него пристально. А если вглядеться в человека, — понятно же, что он не положительный персонаж.