«Хочется покоя, но не ценой правды»

У известного ингушского писателя, в прошлом еще и диссидента и политического заключенного Иссы Кодзоева в этом году юбилей. Ему исполнилось 80.

В 1960 году, будучи еще студентом Чечено-Ингушского пединститута, Кодзоев опубликовал в альманахе «Лоаман Іуйре» («Утро гор») рассказ-легенду «Наьна дог» («Сердце матери»), и в те же студенческие годы Кодзоев записывал рассказы депортированных чеченцев и ингушей о ссылке, которые в последующем легли в основу сборника «Казахстанский дневник». За распространение этих рассказов Кодзоев в 1963 году был арестован и приговорен к 4 годам лишения свободы исправительно-трудовых колониях строгого режима для политзаключенных в Мордовии.

После освобождения Исса Кодзоев вернулся к своей педагогической работе в Кантышевской школе, которую начал еще в 1962-м. Однако творческая деятельность Кодзоева не могла ограничиваться работой учителя и завуча в Кантышевской школе, он также сотрудничал в детском журнале на ингушском языке «Села1ад» («Радуга»), его произведения печатались в республиканской газете «Сердало», он перевел для театра на ингушский язык пьесу Шекспира «Король Лир».

В 1988 году Исса Кодзоев вместе с единомышленниками стал организатором ингушского национального общественно-политического движения «Нийсхо» («Справедливость»), выступавшего за восстановление ингушской государственности в составе России.

В сентябре 1989 года на II съезде ингушского народа Исса Кодзоев был избран председателем организационного комитета по восстановлению ингушской автономии. А в 1990-м - депутатом Верховного Совета Чечено-Ингушетии.

Последние годы Исса Кодзоев больше занимается творчеством.

Из-под его пера вышли произведения в различных жанрах - роман «Ингуши» о жизни народа в ХІІІ-ХІV веках, рассказы и повести «Другими словами...», «Над бездной», «Обвал», «Сердца отважных» и многие другие.

Один из сыновей писателя Зялмах Кодзоев в 2003 году был захвачен на Черменском посту на осетино-ингушской административной границе. В 2004-м суд во Владикавказе приговорил Зялмаха к 24 годам лишения свободы, обвинив в «незаконном хранении оружия, бандитизме и терроризме». «ДОШ» в №2 за 2009 год подробно писал об этом.

Зялмах работал таксистом, по словам родных, хотел накопить денег, завершить образование в Грозненском университете, жениться. Однажды в его машину сели вооруженные люди в милицейской форме и попросили подвезти на блокпост, расположенный на границе Ингушетии с Осетией. Не подозревая ничего дурного, Зялмах подвез их. Неизвестные в форме вышли из машины и попросили подождать. Вдруг раздались выстрелы, началась активная перестрелка...

Одним словом, оказался в неподходящее время и в неподходящем месте. Когда Зялмаха судили, боевики уже отбывали заключение. Все они показали, что Кодзоев не был соучастником их нападения на блокпост. Но суд не принял во внимание ни одно из доказательств невиновности Зялмаха. Так 32-летнего инвалида приговорили ни за что ни про что к огромному сроку заключения.

Печальное совпадение: сын знаменитого писателя отбывает срок в той же самой мордовской колонии, где когда-то был заточен его отец.

На вопросы о сыне Исса Кодзоев, преодолевая затаенную боль, с достоинством пережившего множество испытаний горца коротко отвечает: «На все воля Всевышнего». Исрапил Шовхалов поговорил с ингушским писателем Иссой Кодзоевым о том, какие времена были для него более комфортными для творчества, об его отношениях с властью и о ситуации в республике.

Если сравнить годы вашего диссидентства и наше время когда было тяжелее?

Если судить точки зрения материальной, по-моему, сегодня жить лучше. Если политической - сейчас проще печататься. Раньше подаешь рукопись в издательство, сперва там смотрят, допустимо ли такое, потом цензор. Сейчас настолько жесткой цензуры нет. Но с точки зрения свободы слова, мне кажется, мало что изменилось. Например, что сказать о конституционном праве граждан на проведение митингов? Согласно Конституции РФ, граждане, прежде чем митинговать, должны подать просто уведомление назвать приблизительное количество людей, которые собираются посетить это публичное мероприятие. И все! Но на сегодняшний день этот закон не работает, как и множество других подобных законов. Власть старается, как можно большее количество граждан страны, как говорится, прибрать к рукам.

Но вот что, как мне кажется, сейчас лучше: люди могут открыть свое дело и заниматься им. Хотя многие опасаются сделать такой шаг. Что касается лично меня, свой первый роман я написал восьмом классе, с тех пор очень много времени прошло, прежде чем в 1991 году меня впервые напечатали. С 1959 года и до 1991-го в ЧеченоИнгушетии в отношении меня и Али Хашагульгова во всех издательствах редакциях газет лежала бумага, подготовленная обкоме и КГБ: запрещалось не только печатать наши статьи, стихи или рассказы, но и упоминать наши имена. Сейчас такого нет, это правда. Но сказать, что у нас в настоящее время есть свобода слова, я не могу.

А творческое вдохновение больше присутствовало тогда или сейчас? Насколько комфортно Творческом плане вы себя чувствовали тогда?

По правде говоря, в те годы у меня и времени не было писать. У меня была семья, восемь детей, которых надо было прокормить, поставить на ноги. Кроме того, постоянно чувствовал над собой надзор. Я знаю, что TOM педколлективе у меня были «ангелыхранители», которые о каждом моем слово доносили в соответствующую инстанцию. Сейчас этого, конечно, нет. Пожалуйста, пиши, однако есть несколько вещей, о которых писать нельзя.

О чем нельзя писать?

Ну, призывать к свержению власти... Еще о каких-то аморальных вещах, наверное... Хотя нет, аморальные вещи сейчас пишут, это даже поощряется. В основном под запретом призывы к свержению власти или даже, наверное, намеки на это. За тобой приглядывают, нет ли чего такого в том, что ты пишешь. Но я в наше время с этой проблемой пока не сталкивался. Поскольку Вы упомянули о власти, я бы хотел спросить: а как складываются Ваши отношения с властью сейчас?

Я скажу так. Нам очень трудно было добиться создания Ингушской республики, и республика получилась у нас куцая, потому что четверть нашей территории находится в Северной Осетии. И когда республика создавалась, я и мои друзья для себя постановили, что если мы не удержим эту власть, Мы потеряем все. Необходимо сохранить хотя бы то, что у нас есть. Вы про ингушскую власть?

Да. Безвластие - это страшное дело. Во времена безвластия в республике нужно было с автоматом в руках сидеть во дворе, если у тебя хоть 200-300 рублей имелось.

Это когда?

Это 90-е годы. Я бы хотел, чтобы власть и оппозиция... Не знаю, почему людей называют оппозицией, не понимаю власти, которая борется силой против тех, кто с ней не согласнее. Ведь человек, находящийся власти, должен знать, что думают о нем люди. Если ты не знаешь этого, не понимаешь, чем твои ошибки, можно забрести в такие дебри, из которых потом не выберешься. Я бы хотел, чтобы в нашей республике оппозиция работала открыто. Но и теперь есть некоторые люди, которые считают себя оппозицией и довольно открыто выражают свое мнение.

Вы могли бы кого-то назвать из оппозиции?

Ну, это, к примеру, некоторые члены Совета Старейшин, точнее Мехк-Кхел, который у нас есть. Я не понимаю, почему власть ведет борьбу с ними. Например, с Магомедом Муцольговым. Я несколько раз высказал власть имущим свое мнение, что на их месте я бы хотел, чтобы такой человек был рядом со мной. Чем больше будет людей, способных прямо говорить о том, что делается неправильно, тем больше у нас появится возможностей для развития. А сейчас таких людей мало.

Но Муцольгов правозащитник, а не оппозиционный политик?

Да-да, он правозащитник, он называет вещи своими именами. И если слышит неправду, он говорит, что это неправда. Я внимательно читаю все его заявления и выступления, искал, нет ли там чего-нибудь, связанного с криминалом. Я этого не нашел. Он просто информирует общество. Например, произошла стычка между какими-то мнимыми боевиками и

силовиками. Он не выступает на какой-либо из сторон, он просто говорит, что вот такой-то случай имел место и беспристрастно описывает события.

Почему тогда, на Ваш взгляд, власть плохо относится к этому? Власть, по-моему, не до конца понимает, что ей на самом деле выгодно. Нам надо перенимать опыт других стран. Есть же на земле страны, где оппозиция открыто с трибун выражает свое мнение и власть вступает в диалог с ней и со своим народом.

Еще с советских времен мы хорошо знаем отношение власти к диссидентам. Между тем я часто вижу Вас на различных мероприятиях, организованных на государственном уровне.

Не кажется ли Вам, что вы как диссидент могли бы обратить Ваше внимание на более широкий круг проблем, волнующих современное ингушское общество пытки, фабрикацию уголовных дел, или, например, продолжающееся уголовное преследование и судебное разбирательство в отношении оппозиционера Магомеда Хазбиева и т.д.

Может, Вы не хотите портить ваши отношения с властью, которая благосклонна к вам, или чего-то боитесь?

Я чего-то боюсь? Ну, не знаю. Мне 80 лет, наверное, уже все, чего я мог бояться, ушло. Я переболел этим. Но к старости, как вам сказать, у человека характер делается немножко тише или, как говорится, мягче. Я очень переживаю за Магомеда Хазбиева и часто, говоря с теми, кто, как мне видится, творит вот этот суд или расправу над ним, выражаю им свое мнение по этому поводу. С Магомедом я знаком, это очень хороший молодой человек, но, если говорить правду до конца, он немножко скор на слова и поспешен в своих выводах. Но это же не повод сажать! Думаю, если бы я был президентом или другим руководителем, меня бы это не унизило, даже наоборот. А вот если бы я ответил репрессиями, это для меня было бы унизительным. Тот, кто не отвечает, по-моему, чувствует себя выше и гораздо сильнее. Я в последнее время в основном занимаюсь литературой, и мне много раз задавали подобные вопросы, особенно при Зязикове [бывший президент Ингушетии]. Очень много людей было убито тогда, молодых людей, в том числе в моем родном селе многие погибли.

Я старался по мере возможности высказываться об этом.

Уже хочется тишины и покоя?

Что хочется покоя, признаюсь. Это неминуемо приходит с возрастом, помимо вашей воли. Но не ценой правды.

Во главе Ингушетии с момента ее образования сменились два руководителя, сейчас Евкуров третий. Какое время было более благоприятным для Вас лично и для республики на, Ваш взгляд?

Во времена президентства Руслана Аушева и Мурата Зязикова лично в отношении меня был такой пресс, что я до сих пор удивляюсь, как мои домочадцы не сошли с ума. Не проходило ни одной недели, чтобы военные не врывались в наш дом. Мы окна перестали стеклить, заменили стекла клеенкой, а по ночам мы ложились спать, не закрывая двери, чтобы их не взламывали.

Почему, с чем это было связано?

Не знаю. Мне кажется, что здесь скорее всего сыграло роль с мое диссидентское прошлое мое участие в национальном движении и организации «Нийсхо». Но это не более, чем предположение. Может, Вы тогда участвовали в политических движениях, критиковали власти?

Абсолютно нет. Как только объявили о создании нашей республики, я пришел домой и сказал: «Всё! Может быть, со временем остальные земли мы как-нибудь вернем», так я сказал своим товарищам. Ведь главная цель была достигнута, мы создали свой маленький очаг. С такими мыслями я вернулся домой. Однако вскоре за мной пришли сотрудники милиции и меня задержали. Когда это произошло?

Это было в первый год правления Руслана Аушева. Я, конечно, спросил о причинах своего задержания. Как выяснилось, это было связано с тем, что кто-то написал доклад в 900 страниц, в котором рассказывается, что какието министры своровали какие-то там деньги. Что-то в этом роде. И, по их предположению, это мог написать только Исса Кодзоев. Я был возмущен, конечно, поскольку Я никогда не считал чужие деньги, только свою зарплату. Меня и самого якобы заподозрили в какихто махинациях с деньгами. Каких?! Воруют министры, президенты, бухгалтеры, большие шишки, а я учитель. Что можно украсть в школе? Я даже не понимаю, как можно украсть миллиончик или два, я не умею воровать, сказал я им. Вот такой конфуз случился тогда. Меня там продержали некоторое время, затем отпустили. Помоему, они нашли того человека.

В тот день, не успел я приехать домой и выпить стакан чая, как ко мне явились мои бывшие друзьяоппоненты. Когда мы были национальном движении, они были моими оппозиционерами, то есть оппонентами (не люблю слово «оппозиционеры»). Я ничего против них не имею, они свою идею защищали. Для свержения Р.Аушева они предложили создать всеобщее движение гражданского неповиновения, после чего, по их мнению, Ингушетия замрет, а Руслан из республики убежит.

Вы с ума сошли! - сказал я им тогда. - Сколько себя помню, я боролся за то, чтобы создать этот маленький наш очаг, а вы хотите, чтобы я против него выступил? К тому же 86% ингушей по закону проголосовали за Аушева, это абсолютное большинство ингушского народа. Тот, кто против него сегодня, выступает против своего народа. Вы хотите, чтобы я против самого себя выступал?

А они мне говорят: - Ты же только что из тюрьмы пришел!

- Да, говорю, но что я значу один, Кодзоев Исса, даже если меня повесят в Кантышеве? А это целый народ. Не успела наша республика на ноги встать, а вы хотите ей дать по башке, чтобы она опять рухнула.

Я сказал им, что никогда на это не пойду. Они ушли, назвав меня Дон Кихотом.

С приходом Юнусбека[Евкурова] климат для меня стал мягче. Сперва я президентам, как первому, так и второму, высказывал свое мнение напрямик. Например, когда появился М. Муцольгов или другой Магомед (речь идет о Магомеде Хазбиеве), я говорил все, что думаю о них. Между нами бывали из-за этого недопонимания, но с приходом Евкурова все у меня более или менее наладилось. Но я, правда, против него никогда ничего не говорил и против Мурада [Зязикова] тоже. Что бы там ни было, когда человек руководит республикой, я не хочу подпиливать ножку его стула.

Это мой принцип. С давних пор. Ну, все-таки какую-то зависимость от Евкурова вы чувствуете?

Нет. В чем я могу зависеть от него? Бумагу мне люди приносят, я здесь сижу и пишу. Так и повелось. Когда книга и бумаги готовы, кто-то приходит и приносит деньги. Зачастую это бизнесмены, сказать по правде, я на них не в обиде: все мои книги, в частности, «Обвал», вышли благодаря им. Я вам расскажу, как была напечатана эта книга. Времена были очень тяжелые, в Чечне шла война. Когда в Бамуте бомбили, мой дом буквально «танцевал». Но здесь все же другая обстановка была. На диванчике лежал макет новой книги. В тот день приехала моя старшая дочь из Махачкалы и с ней чеченская девушка, которая осталась у нас на ночь. Они через Грозный не могли ехать, приехали в объезд. Я им дал ключ от своей комнаты,

чтобы они там переночевали, так как все другие комнаты были заняты, а им, девушкам, в отдельной комнате удобнее. Вечером, когда они спустились вниз и мы все сели пить чай, эта чеченка попросила у меня разрешения почитать книгу «Обвал», которая лежит там на диване. Я, конечно, разрешил, ведь для писателя самая большая радость - интерес читателей к его произведениям. Утром следующего дня, когда мы снова пили чай, моя дочь сказала, что наша гостья всю ночь не спала читала «Обвал». Разговорившись, эта девушка спросила, почему я не печатаю эту книгу. Я ответил: «Из-за отсутствия денежных средств».

На том разговор о книге был окончен. Но не прошло и недели, как мои домочадцы сообщили, что меня кто-то ожидает на улице. Я вышел во двор и увидел молодого человека на очень, как сейчас говорят, крутой машине, названия которой я даже не знаю. Он спросил: «Это вы написали «Обрыв»?» На что я ответил, что «Обрыва» не писал, но написал «Обвал». И тут он мне протягивает пачку денег и говорит по-ингушски, что это на публикацию моей книги. Я спросил, кто он и откуда, но он сказал, что это не важно. Так и уехал, не представившись. В тот же день я поехал в Назрань и договорился с типографией о выпуске «Обвала». Вот таким образом у меня в основном и происходят публикации, так что проблем с изданием моих произведений не было. Зависимости от Евкурова у меня нет. Он глава республики, а я живу здесь, вот и все.

Президент РФ вновь предложил Евкурова на пост главы Ингушетии. Известно, что это не прямые выборы, а назначение в местном парламенте. Вы поддерживаете его кандидатуру?

Откуда мне знать, кого бы В. Путин послал, если бы не было Ю. Евкурова? Это нам не известно.

Если мы выдвигаем кого-то здесь на месте, это должна быть знакомая нам всем, известная личность и, наверное, с генеральской должностью. Но если бы я знал, что есть кто-то более достойный, чем Ю. Евкуров, я бы его тоже поддержал, надо быть честным. А есть кто-либо среди ингушских политиков, на Ваш взгляд, более достойный, чем Ю. Евкуров?

Я такого не вижу, ни среди из тех, кто фигурирует в Москве, ни здесь. В основном это люди, которые добиваются кресла, а потом неизвестно, как они поступят хуже или лучше Ю. Евкурова. Или это какие-то богачи, которым деньги надоели, захотелось еще и власти. Я вижу только таких людей.

Вам не кажется, что два срока, 10 лет нахождения у власти это достаточно для одного человека? Думаю, вполне достаточно. Вы в курсе конфликтной ситуации между главой республики Евкуровым и муфтием Хамхоевым? Что Вы думаете об этом?

Откровенно говоря, я очень остерегаюсь говорить о религии и религиозных деятелях. Это своеобразные люди. Однажды, помню, мы находились на какомто совещании и наступило время намаза. Мы пошли в мечеть, и первым, что зафиксировалось в моей памяти, была такая картина: глава республики и муфтий стояли рядом. Я встал поодаль, но они меня увидели и позвали вперед, к себе. Я оказался между ними. И когда там стоял, я подумал: как хорошо, что эти два человека вот так вместе всегда. Один руководит моей республикой и является МехкДа, другой - религиозный лидер, и если у них будет взаимопонимание и взаимодействие, многого можно достигнуть. Тогда мне казалось, что это два близких товарища, потому что они практически всегда были рядом. Но они разошлись, и Я очень сожалею об этом, потому что наша республика и наш народ очень маленькие, а народ разделен: одни оправдывают Ису Хамхоева, другие Юнус-Бека Евкурова. Если спросить относительно этой конфликтной ситуации меня, я полагаю, что Иса не прав. Ведь о чем бы мы ни говорили, какие бы действия ни совершали, мы должны думать о последствиях. О том, как наши слова и действия отразятся на будущем нашего народа. Я полагаю, что надо искать путей к достижению взаимопонимания между ними.

Мы обязаны этому способствовать. Иса - религиозный человек, притом религиозно образованный. Ему лучше знать, что, как и все, он тоже должен предстать перед Богом. Некоторое время назад в интернете появилось Ваше видеообращение, связанное с выступлениями ряда чиновников и религиозных деятелей Чечни в адрес ингушских религиозных деятелей, в частности, Хамзата Чумакова и Иссы Цечоева. Я не буду заострять внимание на них лично, а скажу о том, что Ваша речь показалась коекому, скажем, не вполне свободной от предвзятости по отношению ко всем чеченцам.

На это ни у меня, ни у одного ингуша причин нет и быть не может. Мы народ, вместе познавший и вынесший горчайшие испытания. Вы молодые и не видели того, что выпало на нашу долю. Я видел чеченцев и ингушей, которые ели и спали вместе, прижавшись друг к другу, в груде живых тел, искавших тепла. Это залог братства, оно есть между нами. Вам, наверное, так кажется изза того, что я стараюсь идейно защитить свою республику. Я и буду ее защищать до конца, потому что у нас отобрали много земли со стороны Малгобека и отсюда до Моздока, а также древнейшую ингушскую землю в Пригородном районе. Поселок Ангушт древнее, чем Тбилиси, чем Рим, мы там жили незапамятных времен. Все это у меня в душе наболело. А если кому-то почудилось, будто я недоброжелателен к чеченцам, заявляю: этого не было в моей жизни никогда, я даже мысли такой допустить не могу. Ни у кого, кто читал мой «Казахстанский дневник», и вопроса такого не могло возникнуть.

Мои произведения на ингушском языке читают массы чеченцев. И я горжусь этим. Мне пишут чеченцы из Швеции, Франции и других стран Европы. И когда я спрашиваю их, на русском ли языке они меня читали, они отвечают: нет, на ингушском. Там, говорят, нет большой разницы с чеченским. И это действительно так. Сам вопрос о моей предвзятости к чеченцам неправомерен по сути. Просто мы должны уметь защищать свою республику, от кого бы ни исходила угроза.

Вы считаете, от чеченцев ее надо защищать, чеченцы как-то посягают на вашу республику? Кто бы ни нападал на мою республику, мы должны защищаться. Например, со стороны чеченского духовенства не раз имели место нападки на наших духовных лиц, которые ни единым словом против чеченцев не обмолвились. От чеченских властных структур несколько раз исходили высказывания, свидетельствующие о безосновательных посягательствах в отношении Малгобека и Сунженского района. Нам хотят оставить только кусочек Назрани! Мы же должны защищаться. Не так ли? Если бы вы были ингушами, как бы вы поступили? Вы бы сказали: «Это наша земля, здесь могилы наших предков!» Вот о чем Мы говорим.

Что касается моего отношения к чеченцам, надо отметить, что в нашем доме не проходит и месяца, чтобы несколько гостей из Чечни не приехали и не остались переночевать. Мы до сих продолжаем общаться, поддерживаем дружеские связи с ними. Первый чеченец, который прибыл в Ингушетию как беженец, он же недаром приехал к Баширу [сыну Кодзоева]. Помню, как в три часа ночи ко мне домой постучался участковый, и когда я вышел к нему, он сказал: «В республику прибыло очень много чеченцев, сбежавших от войны из Грозного. Я знаю, что ты не откажешься их приютить, поэтому я пришел в твой двор». Я ответил: «Ты правильно сделал!», и мы разместили у себя многих людей. Второй этаж нашего дома был тогда еще еще не достроен, но, слава Богу, отопление уже работало. Мы размещали беженцев и там, и во дворе, во времянке. До сих пор общаемся с этими людьми. Однажды ночью был еще такой случай: часов в 11 или 12 я заметил группу чеченцев - молодых людей, которые бродили туда-сюда. Я подошел к ним и сказал, что уже поздно, люди спят. Спросил, в чем их проблема. Один из них сказал, что они ищут место для ночлега, но в какой бы дом они ни пришли, там уже ютятся две-три чеченские семьи. «Нам стыдно проситься, признался этот парень, ведь все ингушские дома переполнены беженцами». - «Пойдемте со мной», сказал я им. Объяснил, что курортных условий не обещаю, но место, где им устроиться, найдем. Как я уже говорил, ремонт на втором этаже не был закончен, но там можно было в тепле переночевать. Мы собрали все, что у нас было, накормили и разместили этих чеченских ребят. Утром, когда я встал для утреннего намаза, заметил, что наши ночные гости спускаются по деревянной лестнице на улицу. Я, конечно, спросил: «В чем дело?» Они сказали, что будет лучше, если они уйдут. Я не унимался: «Почему вы так рано уходите? Вам кто-то сказал, чтобы вы покинули мой дом?» «Нет, но так будет лучше», - и они ушли. Не прошло и получаса, как наш дом был окружен солдатами и военной техникой. В доме начался обыск. Всех переполошили, все мои книги и вещи разбросали по полу. Они сбрасывали книги с полок демонстративно, чтобы задеть мои чувства...

Военные устроили обыск также у чеченцев, которые жили в нашем дворе. Когда я задал им вопрос, в чем причина таких действий, мне ответили: «У тебя были боевики!Я не стал отрицать. Сказал ему: «Иван, я ингуш. Когда ты придешь, еврей придет, другой придет или четвертый, мне дела нет: ворота открыты для всех, постель, хлеб, соль, все, что есть у меня, будет и у них». - «Ты должен был донести!» - сказал мне один из них. - «Нет, - сказал я, тогда я не был бы ингушом, а был бы Иваном. Доносить ни на кого я не буду и спрашивать паспорта ни у кого не буду, тем более у тех, кто пришел ко мне домой и просит ночлега. Это не принято на Кавказе, спросите об этом у представителей любой национальности Кавказа».

Так они и ушли...