Мечта советских пропагандистов, агитаторов и организаторов сбылась: зерновой запас России оценивается сегодня в 100 миллионов тонн. Куда девать это богатство, как распорядиться этим изобилием – большая проблема и для крестьян, и для государства

С Россией это случается не впервые. Оказаться в положении продавца, а не покупателя хлеба, с нашей страной такое, как известно, бывало: до революции во многих районах России хлеб был в избытке и страна считалась одним из основных мировых экспортеров зерновых. Однако при советской власти возобладал «бестоварный подход» к сельскому хозяйству: началась эпоха продразверсток и сдачи урожая государству за бесценок. К чему это привело - история известная: в 1960-е годы СССР превратился в крупного покупателя зерна на мировом рынке.

В начале 90-х, с развитием российских экономических реформ, сделалось ясно, что страна может как минимум обеспечить хлебом собственное население. Ныне импорт зерна по-прежнему существует, но он незначителен и вызван уже исключительно рыночными соображениями, а не общенациональным дефицитом. Поэтому и относиться к нему надо спокойно: нет ничего зазорного в том, что Кузбассу, например, дешевле закупить зерно где-нибудь в Казахстане, чем везти отечественное через всю Россию, или что перерабатывающие предприятия по мере необходимости импортируют зерно особо высокого качества - скажем, твердые сорта пшеницы, необходимые для производства макарон. В целом же урожаи, которые собирают в последние несколько лет, превышают общий объем внутренних потребностей так заметно, что заставляют вести разговор о возрождении хлебного экспорта.

В прошлом году Россия продала за рубеж около 6 млн тонн зерна и неожиданно вошла в десятку мировых экспортеров, оказавшись в рейтинге на седь мом месте между Украиной и Казахстаном. Проникнуть на внешние рынки России помогли неурожаи в Западной Европе: европейские страны, обычно производящие зерно на экспорт, были вынуждены и сами прибегнуть к импорту, и своих традиционных покупателей оставили без товара. Тем пришлось обратиться к другим поставщикам.

В этом году у нас снова рекордные показатели, а в главных странах-экспортерах снова неприятности: в Европе потоп, в США и Канаде неурожай, а в Аргентине, которая обеспечивала до 10% мировой потребности в пшенице, и вовсе экономический кризис. И вот уже пробная партия нашего зерна от правляется в Бразилию, которая спокон века считалась «клиентом» Аргентины. Если бразильцев устроит качество первых закупленных партий, то речь может пойти о контрактах на огромные объемы порядка миллиона тонн. Действительно, вроде бы есть все основания для того, чтобы Россия стала зерновой державой. На нашу территорию приходится 10-12% мировых пахотных земель, а население составляет всего 2,5% мирового. «Мы можем и готовы продавать на экспорт все что угодно - продовольственную и фуражную пшеницу, рожь, овес, просо», — утверждает Александр Юкиш, президент «Российского зернового союза», который объединяет компании, занимаю щиеся покупкой, хранением, переработкой и перепродажей зерна. Сельская новь Впрочем, некоторые эксперты предостерегают наших продавцов от эйфории. Дескать, технологии у нас отсталые, в семенном фонде не хватает качественных семян, а значит, трудно говорить об устойчивом экспортном потенциале страны. К примеру, по оценке Института аграрного маркетинга, в России урожай зависит от погоды на 80%, а в Европе только на 20%. Климат же у нас такой, что после двух удачных по погодным условиям лет следует как минимум два года непогоды. Однако Евгения Серова, руководитель Аналитического центра агропродовольственной экономики Института экономики переходного периода, успокаивает: «Зависимость урожая от климатических условий, конечно, существует, но она преувеличена. Используя высококачественные семена и удобрения и применяя хорошую технику, можно независимо от погоды добиться устойчивых урожаев. Все проблемы можно решить, были бы деньги». Иными словами, главное и тут - инвестиции. А с ними, как всегда, проблемы. Большинство наших хозяйств, сохранившихся без существенных изменений с советской колхозной эпохи, еле дышат. По данным Минсельхоза, в июле наше сельское хозяйство располагало примерно половиной необходимых ему комбайнов, да и каждый четвертый из имеющихся ржавел где-то на машинном дворе. Вот, скажем, 27 хозяйств Тульской области вообще не имели ни единой исправной зерноуборочной машины, а в Тамбовской области ровно половина комбайнов были признаны никуда не годными.

Но дело уже сдвинулось с мертвой точки. Агропромышленный комплекс признан высокодоходной отраслью, туда пошел частный капитал. Нефтяные, металлургические, торговые компании стали задумываться над организацией холдингов, в которые входит и сельскохозяйственное производство. Серьезные деньги вкладываются в селекцию, производство, хранение урожая, торговлю. Эффект стал заметен сразу. Черноземные области в последние годы собирают пшеницы по 60 центнеров с гектара - это раза в два больше, чем в позднесоветские времена и уже сопоставимо с мировыми показателями. И эксперты уверяют, что урожай можно довести до 80 центнеров.

По оценкам Министерства сельского хозяйства, в стране насчитывается уже 80 агропромышленных холдингов. И именно они делают сегодня погоду на рынке. Большинство из них - многопрофильные компании, занимающиеся и животноводством, и птицеводством, и растительными культурами. Аграрные подразделения есть у «ЛУКОЙЛа», Газпрома, «Интерроса», «Стойленского ГОКа» и прочих флагманов отечественного капитализма. Такие компании способны организовать всю технологическую цепочку от поля до прилавка. Холдинги сами работают над снижением издержек, изгоняя остатки «совка» из своих производств, сами заключают экспортные контракты. «Сельское хозяйство привлекает инвесторов, поскольку производит продукты первой необходимости - их будут покупать при любых экономических условиях», отмечает президент АПК «Стойленская нива» Федор Клюка. Создание этой «Нивы» - тот самый пример инвестиций в агросектор со стороны крупной промышленной компании, ранее с сельским хозяйством никак не связанной.

В конце 2000 года управляющая холдинговая компания «Металлоинвест» и ОАО «Стойленский ГОК» собрали в один кулак 64 хозяйства по производству зерна, мяса, птицы, молока, 12 перерабатывающих предприятий, 8 элеваторов, завод удобрений, торговые предприятия Белгородской, Воронежской и Тамбовской областей. Хозяйства, вошедшие в «Стойленскую ниву», быстро встали на ноги. Зарплату тут получают регулярно (причем деньгами, а не какой-нибудь неликвидной натурой), и она колеблется от 1,5 до 9 тыс. рублей (в соседних хозяйствах, ни к каким холдингам не приписанных, крестья нам еле-еле удается зарабатывать в среднем по 500-600 рублей). С момента создания АПК инвестировал 2 млрд рублей, причем две трети - непосредст венно в производство. И вот результат: «В 1999 году урожайность зерновых в хозяйствах Белгородской области составляла 17,9 центнера с гектара, а в этом году уже 28,1», - говорит Федор Клюка, совершенно не стесняясь переходить на этот стиль победного обкомовского рапорта брежневских времен. Тем более что в те времена подобных цифр никто тут и вообразить себе не мог. Улица с односторонним движением Десятилетие за десятилетием советской власти проходили под лозунгом битвы за лишние пуды и центнеры с гектара, потом уже государственные власти и политики новой, посткоммунистической эпохи год за годом мечтали о подъеме сельского хозяйства. Когда же подъем начался и урожаи превысили внутренние потребности, все, похоже, растерялись.

В прошлом году, по оценкам «Российского зернового союза», мы могли бы вывезти 10 млн тонн. А в этом, по прогнозам Минсельхоза, для экспорта после удовлетворения всех внутренних потребностей останется не менее 15 миллионов. Однако вывезти столько вряд ли удастся. Главная проблема в безнадежной отсталости портовой инфраструктуры. Как признался в одном из своих интервью министр сельского хозяйства Алексей Гордеев, наши портовые элеваторы приспо

соблены не к тому, чтобы зерно загружалось на корабли, а, наоборот, чтобы с кораблей выгружалось на берег. Ведь построенная в советские времена инфраструктура - исключительно инфраструктура импорта. Это улица с односторонним движением, направление которого просто так не поменяешь. Самая развитая и крупная перевалочная база, где имеется специальный хлебный терминал, - Новороссийский порт. Мощности портов Санкт-Петербурга и Калининграда очень маленькие. А в некоторые страны Россия и вовсе не может экспортировать зерно морским путем. Например, Иран скорее всего предпочтет закупки в Казахстане, поскольку у нас нет хлебного терминала на Каспийском море, а выходить в него из Волги могут только небольшие суда класса «река-море». Зато Казахстан построил в прошлом году терминал в Актау и может возить зерно морскими судами большого водоизмещения. По оценкам Минсельхоза, все портовые мощности, которыми располагает Россия, могут «перевалить» на корабли в общей сложности не больше 6 млн тонн зерна. Представители «Российского зернового союза» направили письмо в правительство, где изложили свои предложения по стимулированию экспорта. В частности, они просят предусмотреть в бюджете средства для развития экспортной инфраструктуры в портах Новороссийск (Черное море), Оля (Каспий), УстьЛуга (Финский залив), углубить фарватеры в Азовско-Донском канале, чтобы туда могли заходить крупнотоннажные суда. Однако для этого нужны немалые деньги. В принципе можно заинтересовать частные компании, предоставив им льготные кредиты. Или совместить государственные и частные инвести ции. Ряд частных компаний уже заявили о готовности строить перевалочные терминалы. Однако, даже если строительство начнется сию минуту, заработать на полную мощь порты смогут только через два-три года. А проблему вывоза зерна надо решать срочно.

Другой экспортный путь в Китай и Европу - железная дорога. Однако здесь основным препятствием становится действующая система транспортных тарифов. В России до сих пор применяются параллельно два железнодорожных «прейскуранта»: один для внутренних перевозок, другой для междуна родных маршрутов. «Внешние» тарифы в два раза превышают «внутренние», и это делает экспорт зерна по железной дороге невыгодным. «Мы обратились в правительство с просьбой распространить внутренние железнодорожные тарифы на международные перевозки зерна. Тогда мы могли бы не только возить зерно за границу поездом, но и пользоваться зарубежными портами. Например, порт латышского Вентспилса может перегрузить два миллиона тонн, порт Таллина пять миллионов», — говорит Александр Юкиш.

Реакция МПС и отстаивающих его интересы правительственных чиновников никаких сюрпризов в себе не содержала: кто, дескать, возместит перевозчикам потери от снижения тарифов? Но ведь сегодня зерно за границу по железной дороге - как раз из-за высоких тарифов почти не возят. Снизив тарифы, можно было бы заработать на увеличившемся грузопотоке. Есть, конечно, и другой мотив этого спора, менее заметный для публики: снижение железнодорожных тарифов тормозится еще и лоббистами компаний, которым выгодна монополия российских портов. В общем, каждый защищает свои интересы. Конечно, и те, кто настойчиво требует от правительства озаботиться проблемой экспорта, тоже воюют за расширение своих возможностей. Это боль шей частью крупные «купцы», которые делают бизнес на «ножницах» внутренних и мировых цен на зерно (а они расходятся почти в полтора раза). С ними спорят радетели отечественного животноводства. Они нажимают на то, что, переориентировав зерновую отрасль на экспорт, мы лишим кормов свои мясные хозяйства, которые только-только начинают поднимать голову.

«Сейчас на мировом рынке начался рост цен на зерно, который будет продолжаться еще лет шесть. И это дает России хорошие экспортные перспективы, - уверена Евгения Серова из «гайдаровского» института. Страна же может наращивать объемы производства зерна ровно на столько, на сколько будет повышаться спрос, и внешний, и внутренний». Статистическая путаница Однако самая главная проблема как раз и заключается в том, что у нас просто нет достоверной информации ни о спросе, ни о предложении. В отсутствии биржевой торговли, которая во всем мире служит регулятором рынка, отечественные производители и торговцы вынуждены пользоваться сведениями, которые либо носят субъективный характер, либо основываются на архаичной официальной статистике, по-прежнему оперирующей критериями, придуманными в давние колхозно-совхозные времена и совершенно не связанными с сегодняшней конъюнктурой. Например, объемы прошлогоднего экспорта зерна, по официальным данным, 5 5,8 млн тонн. А некоторые коммерческие компании оценивают реальный экспорт более чем в 7 миллионов. Истинные объемы переходящих запасов тоже неизвестны. Оценки разных ведомств колеблются от 10 до 20 млн тонн, то есть разница превышает объем прошлогоднего экспорта. Что уж говорить о более тонких подсчетах, учитывающих объемы производства пшеницы разных сортов и классов...

Имеющиеся подсчеты средней урожайности очень напоминают пресловутые оценки «средней температуры по больнице». Например, по информации, выложенной на информационном сайте Института аграрного маркетинга, сбор пшеницы за последние четыре года увеличился в среднем с 10,3 до 20,6 центнера с гектара. Но если иметь в виду, что урожайность на Кубани достигла 70 центнеров с гектара, станет понятно, что ученые статистики как ни в чем не бывало продолжают высчитывать показатели производства зерна в целом по стране, включая и ничтожные урожаи где-нибудь на краю тундры, которые в коммерции не участвуют и никаких участников зернового рынка не интересуют. Ведь погоду на рынке пшеницы делает урожайность именно в южных районах, а не там, где стоимость собранного не окупает потраченной солярки и потому урожай время от времени предпочитают сжигать на корню.

В такой ситуации непонятно, как строить прогнозы и объемов вывоза, и перспектив внутреннего потребления. И даже развивать транспортную инфраструктуру приходится более или менее наугад. В середине августа, когда сбор урожая уже заканчивается, прогнозы у разных организаций колебались от 73 до 83 млн тонн. А ведь простая аэрофотосъемка в период сбора урожая дает стопроцентно точный прогноз, и стоит она сравнительно недорого.

В стране существует несколько независимых институтов, информацией ко торых пользуются производители и продавцы. Однако в основе многих их рас

четов все та же несовершенная государственная статистика. По всей вероятности, необходим единый аналитический центр, хотя бы для того, чтобы было на что ориентироваться федеральным ведомствам, способным принять участие в продвижении российского зерна на мировой рынок. Самым разным ведомст вам, включая, например, дипломатическое. «У нас аграрные атташе сидят в тех странах, где мы традиционно закупаем товары. Но там, куда мы продаем или могли бы продавать, наших представителей нет. Недавно прошла информация, что Япония впервые за 30 лет купила 25 тысяч тонн восточноевропейского фуражного ячменя. И купила она его на Украине. А где, спрашивается, были наши торговые представители? Почему они вовремя не проинформировали о том, что Япония ищет зерно? комментирует Евгения Серова. - Вот, например, в США законодательно определяют, какая информация должна быть на сайте американского минсельхоза. Ведь одна из задач государства - информация, а все остальное сделают производители и продавцы. Российские продавцы ориентируются на традиционные рынки сбыта. Куда пошел один, туда и другой. А может быть, толпой ходить и не надо? Импортеры время от времени ищут новых поставщиков, главное - вовремя об этом узнать».

Сегодня главные конкуренты России в этих поисках - Украина и Казахстан. Оба наших соседа производят зерно по меньшей мере не худшего, чем российское, качества. Украина, как и Россия, уже несколько лет подряд получает рекордные урожаи, активно пробивается на рынки сбыта, а мощность только одного ее порта в Ильичевске, под Одессой, сопоставима с мощностью всех российских портов. Но, главное, и Украина, и Казахстан пытаются поставлять зерно в те же страны, что и Россия. Так же как и нам, им сложно наладить экспорт в Европу. А значит, наши интересы неизбежно столкнутся в Азии и Африке. И никакие сентиментальные воспоминания об «общем дет стве» не смягчат ожесточения в предстоящей борьбе.

Никто, в общем-то, не оспаривает расхожий тезис, что «когда-то Россия кормила весь мир». Однако часто приходится слышать, в том числе и от историков: «Так-то оно так, но не надо забывать, что экспорт хлеба был «голодным», то есть хлеб вывозился за счет российской деревни, которая постоянно недоедала». Попробуем разобраться, так ли это было на самом деле.

В начале ХХ века Россия лидировала в мире по производству ржи и ячменя, занимала 2-е место после США по пшенице и овсу и являлась Одним из главных поставщиков зерна в государства Западной Европы. Эти данные интересны сами по себе, но нам важно понять, как соотносился вывоз хлеба с внутренним потреблением.

Урожаи в пореформенной России росли: среднегодовой сбор ржи с 1893-1897 гг. по 1909-1913 гг. по 63 губерниям Европейской России увеличился в 1,2 раза, пшеницы - в 1,8 раза, овса - - в 1,4 раза, ячменя - в 1,7 раза. Однако доля вывоза в урожае главных хлебов уменьшалась. Соответственно росло количест/во зерна, остававшегося внутри страны. Очень важно, что темпы увеличения остатка были значительно выше темпов роста населения. Все это говорит о возрастании объема внутреннего рынка, то есть о росте потребления.

Процесс это естественный, и связан он был с индустриализацией урбанизацией и развитием капитализма в стране. По имеющимся данным, с 1880-1884 гг. по 1907-1910 гг. спрос внутрен них потребляющих губерний более чем удвоился (с 83,8 до 181,2 млн пудов), в то же время количество зерна, поступающего на рынок, почти утроилось (с 356,1 до 982,4 млн пудов). То есть рост предложения хлеба южной части Европейской России обгонял увеличение спроса в северной ее части. Внутренний рынок не мог поглотить излишков хлеба, и, естественно, экспорт его рос. Но отметим, согласно железнодорожной статистике, рос он главным образом за счет Донской и Кубанской областей, Херсонской, Екатеринославской, Ставропольской, Самарской и Саратовской губерний, а не за счет даже северо-черноземных областей.

Итак, тезис О «ГОЛОДНОМ экспорте» хлеба из России в начале ХХ века, столь распространенный в историографии, статистикой производства, экспорта и перевозок хлебных грузов не подтверждается. Вместе с тем возник он, разумеется, не на пустом месте. Во второй половине ХІХ - начале XX века сельское хозяйство России переживало глубокий кризис. Росло перенаселение в деревне. При низком уровне агрокультуры каждая засуха вызывала неурожай, а из-за отсутствия запасов каждый неурожай приВОДИЛ К голоду, и правительство должно было выделять продовольственную помощь бедствующим регионам. Но отметим, когда голод в 1891 году охватил не одну-две губернии, а действительно значительную часть страны, власти запретили экспорт зерна.

Тогдашнее жившее народническими идеями общество к экспорту хлеба относилось весьма болезненно: как же так - свой мужик голодает, а мы вывозим хлеб. То есть идея «голодного экспорта» во многом была естественной эмоциональной ре акцией людей, неравнодушных к судьбе своей страны и ее граждан, но слабо разбирающихся в существе дела.

Николай Макаров, один из крупнейших экономистов эпохи, писал: «Нищета, забитость, вымирание, психическое притупление Вот как (очень ошибочно) народническая мысль все чаще начинала характеризовать русскую деревню... Говорить об интенсификации, о росте крестьянских хозяйств было психологически трудно: какая там эволюция, когда деревня просто голодает или «вымирает». Вторившие общему «плачу» ученые уже за одно это становились авторитетны и уважались, ибо в пессимизме состояла отчасти наша идеологическая борьба с режимом, который почитался главным ВИНОВНИком этих бед».

Однако, кроме эмоций, сторонники теории «голодного экспорта» выдвигали и более серьезные аргументы, основанные, в частности, на анализе данных урожайной статистики МВД и земских бюджетных и иных обследований крестьянских хозяйств. Не вдаваясь в подробности, отметим, что все эти Данные получены путем письменного анкетирования или устных опросов самих крестьян. А такой способ сбора информации и до реВОЛЮЦИИ Многими, включая Александра Чаянова, считался весьма сомнительным. Современники фиксируют устойчивое, иногда агрессивное неприятие крестьянами любых попыток выяснить, каково истинное положение дел в их хозяйстве. Правительственный агроном Виленской губернии К.П. Рудзит говорил о стремлении крестьянина «всегда и во всем (из-за боязни увеличе ния податей или других соображений) уменьшить цифры, касающиеся его экоОНОмического благосостояния». Не случайно, когда с началом Первой мировой войны весьма остро встал вопрос о том, сколько же хлеба потребляет страна, определенНо ответить на него не смогли лучшие экономисты.

Нет сомнения, что урожайная статистика занижала размеры сборов, особенно в неурожайные годы, преувеличивая масштабы бедствия. Меж тем уже более века исследователи, признавая на словах слабость используемой статистической базы, строят на этом зыбком основании весьма широкие обобщения. В частности, ряд историков продолжают утверждать, что русский крестьянин вплоть до начала XX века хронически недоедал, потребляя 1500-2000 килокалорий в день при норме 3000. Историк Борис Миронов по этому поводу заметил: «По биологическим законам невозможно, чтобы в течение нескольких столетий народ хронически и значительно - на 30-50 процентов - потреблял меньше, чем требует физиологическая норма. В этом случае он просто вымер бы, а не колонизовал или захватил 21 млн квадратных километров территории».

В разные периоды ситуация с питанием в деревне была разная, но можно считать установленным, что в конце позапрошлого - начале прошлого века она стабильно улучшалась. Это подтверждают устойчивое снижение процента забракованных по здоровью новобранцев, снижение смертности и многие другие данные. Более того, по потреблению основных хлебов на душу населения Россия в начале ХХ века опережала США и Англию и шла вровень с Францией.

Конечно, усредненные данные, которыми зачастую приходится пользоваться историку, не отражают ни расслоения в деревне, ни ситуацию в отдельные годы и в отдельных регионах. Часть. крестьянства действительно питалась плохо, и то в одной, то в другой губернии случался голод. Но, повторяю, все это никакого отношения к экспорту зерна не имело. Причины бед лежали в общих условиях российской пореформенной жизни, в аграрной политике, которую проводило правительство Во второй половине XIX века. МИХАИЛ ДАВЫДОВ