Зимой 1942-го небольшая группа красноармейцев во главе с капитаном Громовым (Петр Федоров) пытается удержать стратегически важный дом, в котором живет милая девушка Катя. Им противостоит морально амбивалентный фашист и огромная боевая сила немецкой армии. Многомиллионный военный 3D-блокбастер в итоге оказался по большей части камерной мелодрамой, что, впрочем, не помешало «Сталинграду» поставить кассовые рекорды.

Александр Роднянский (продюсер) — Это самый коммерчески успешный фильм за всю историю российского кино. Как это получилось?

— Успех фильма беспрецедентный благодаря тому, на мой взгляд, что он принадлежит к новому поколению фильмов, которое рождается на наших глазах. «Аватар» революционно изменил систему потребительского поведения. Он вдруг объяснил огромному количеству зрителей, что кинотеатр — это место для особого, невероятного переживания, которое уже не ограничено возможностями актерской игры и силой драматургии. «Приходите, у нас фильм с Кларком Гейблом» — это больше не работает. А без 3D и IMAX в конвейерной киноиндустрии успех фильма на большом экране на сегодняшний день практически невозможен. Приличные картины, которые зрители высоко оценивают на «Кинопоиске», провалились в прокате. Зрители для себя решили, что драмы, мелодрамы, детективы и исторические фильмы в кинотеатре смотреть не обязательно, их можно посмотреть дома. Поэтому еще года за полтора до выпуска «Сталинграда» в прокат мы жестко начали внушать аудитории, что зрителям предстоит увидеть необычайное зрелище. Первый русский фильм в IMAX, 3D-качество, наличие голливудского дистрибьютора Sony Pictures — все это должно было доказать, что им стоит посмотреть фильм в кинотеатре. Но маркетинг — это не более чем первый укенд, дальше, если картина плохая, происходит чудовищный обвал, как это было с «Самым лучшим фильмом», где был исторический рекорд — обвал в 70%. До выпуска «Сталинграда» отзывы в сети были преимущественно негативные, нам приходилось преодолевать огромный скепсис по отношению к русскому кино в целом, и к фильмам Бондарчука в частности. Но после первого укенда спад был всего 24% — то есть практически ничтожным, а отклики очень хорошими. Зрителей тронула эта история. У меня есть преимущество по отношению к Бондарчуку — меня в лицо не узнают. Поэтому когда у нас выходит большой фильм, я всегда блуждаю по кинотеатрам, задаю вопросы, слушаю. Мне же интересно, кто что думает. После «Сталинграда» я видел немало заплаканных людей, выходящих из залов.

— Как вы объясняете этот скепсис, который есть у российского зрителя по отношению к Бондарчуку?

— Я вам честно скажу, эту негативную аудиторию я делю на две части. Первая — это те, кто заведомо плохо относится в Федору Сергеевичу Бондарчуку, так же как к Владимиру Владимировичу Путину и далее по списку. Таких раздражает любой намек на условный патриотизм, на причастность к сегодняшней элите, к госденьгам и успеху в сегодняшних обстоятельствах как таковому. Вторая часть — это те, кто точно знают, как нужно делать военные кинофильмы, как увековечить подвиг советского солдата или советской женщины, тяжело работавшей на победу в тылу. По их мнению, это должны быть подлинные героические оды, ни в коем случае не с 3D и IMAX. Или наоборот, кино о войне непременно должно разоблачать мифологию, написанную официозными советскими идеологами в жанре камерной психологической драмы. Это две секты, первую я для себя условно называю «Болотной», вторую — «Уралвагонзавод». Я не хочу никого задеть, но нелюбовь к Бондарчуку — это проявление протестного отношения к действительности, а не к конкретному режиссеру.

— У «Сталинграда» удивительно успешный опыт международного проката. Какой сюжет имеет шансы выйти за границы России?

— Точно могу сказать одно: если для понимания истории, рассказанной в фильме, нужно что-то заранее знать о событиях и героях фильма — картина не имеет никаких шансов. У зрителя нет на сегодняшний день ни времени, ни, самое главное, желания знакомиться с материалом до просмотра фильма. В самом завидном случае он может, заинтересовавшись, что-то немножко почитать уже после кинотеатра. Но к моменту просмотра зритель чист, как белый лист. В США мы уже набрали немалое количество смешных вопросов от критиков, которые демонстрируют столь любимую нашей интеллигенцией тему наивно-

сти и необразованности американцев. Например, один американский журналист после долгого обсуждения фильма спросил: «Скажите, а почему же они, осаждая Сталинград, все-таки не бомбили Эрмитаж?» Еще один важный момент — персонажи должны быть сложными и неоднозначными. В «Сталинграде» немец далеко не позитивный герой, но он сложный, живой. Потому что, если против наших выступают противные толстые, в очочках, немчики, как это было в советском жанровом кино, обесценивается победа. И наши герои непропстые: у нас главный персонаж, капитан Громов, в одну секунду расстреливает советского моряка без суда и следствия. А герой, которого замечательно играет интеллигентнейший Лысенков, — чистый гопник с дебильными шутками. Наши герои разные, но они команда. В воспоминаниях Померанца было замечательно сказано, что в 1941 году все народы со всей страны были призваны в армию, и когда они увидели друг друга, то друг другу не понравились, но привыкли и научились воевать вместе.

— В Китае фильм был очень успешен. Китайский зритель похож на нашего?

— Действительно, мы похожи. Мы даже специально проверили на американском кино, и оказалось, что все, что хорошо шло в России, шло хорошо и в Китае, а что проваливалось у нас, то проваливалось и там. Видно, мы вышли из общей идеологической системы координат. И я не имею в виду марксизм-ленинизм. Я говорю об отношении к кино как к такой производной от политики, идеологии и культуры. В Америке кино — это функция бизнеса, его главная задача — заставить зрителя сопереживать. А у нас — скорее просветить, научить. Поэтому мы всегда так ожесточенно спорим о том, чему учим. И поэтому так важна фамилия начальника, выдающего деньги на кино, — он же определяет, чему учить будут.

— Русские режиссеры со скепсисом относятся к массовости, им скорее хочется снимать что-то умное, тонкое. Бондарчук в этом смысле редкое исключение.

— Да, это глубокое убеждение наших режиссеров, что их не все пойдут, что они часть элиты и работают для таких же редких людей, способных понять

и разделить. То есть принципиально высокомерное отношение ко всем остальным, чего невозможно представить даже у самых радикальных экспериментаторов американского кино. Это чудовищное расслоение на плебеев и патрициев духа — результат советского воспитания и внерыночной системы существования кинематографа, в которой успех измеряется не количеством зрителей, а социальной или культурной значимостью. Причем в сознании интеллигентной публики культурная значимость абсолютна, а социальная сомнительна. Если говорят «социально значимый фильм», для них это какая-то патриотическая лабуда. Это заведомо плохо. Федор не хочет снимать просто массовое кино, он играет не в деньги, он мечтает, как и я, делать фильмы глубокие и сильные, но при этом востребованные максимальным количеством зрителей. А иначе не очень понятно, зачем работать в кинематографе, если ты не используешь этот революционный инструмент, способный заражать тысячную аудиторию во время коллективного просмотра общими эмоциями. Конечно, Бондарчук кинематографически наивен. Но массовый кинематограф без наивности невозможен. Режиссер должен верить в позитивную природу человека, в его способность влюбиться в героиню или в героя, дико переживать за них. А не смотреть, скривившись и думая: «Да кто он такой, чтобы мне это рассказывать?» Бондарчук — непосредственный режиссер, у нас таких очень мало. У нас либо мелкие гешефтмахеры от кино, либо строгие кастальские интеллектуалы, которые дисциплинированно играют в странную игру, непонятную широкой аудитории, и сами для себя извлекают некие смыслы и эмоции.

— В своей книге «Выходит продюсер» вы пишете, как вам важно снимать независимо, не пользуясь помощью государства. И при этом «Сталинград» на треть финансирован государством.

— Когда делаешь в России большую картину, боюсь, государственные деньги неизбежны. Мы взяли кредит в государственном банке и его возвращаем. И это первый случай в нашей истории. Об этом мало кто говорит, но до нас же никто не возвращал. Фонд кино заработал на нас несколько миллионов долларов. Наличие государственной поддержки очень важно. Просто эти субсидии должны стимулировать, а не лишать ответственности и позволять дикому количеству людей свободно гулять по базару, утверждая, что они делают высокое искусство. Мы никак не сдернем эти сакральные покровы: вы же не будете обсуждать «Трудно быть богом», снимавшийся 10 лет за государственные деньги, с той точки зрения, с которой вы обсуждаете «Сталинград» или любой фильм Михалкова. При всем трепете и уважении к великому режиссеру, фильм Германа не выйдет и в двух кинотеатрах. А вы просто заведомо не будете это обсуждать. Потому что у вас есть предрассудки и предубеждения, и вы им следуете. Если Коппола после «Крестного отца» сделал плохой фильм, ему все напишут — плохой фильм, и у него будут проблемы. У нас же есть священные коровы — и наоборот, есть агнцы на заклание, используя эту риторику.

— Сегодня в России возможен зрелищный и популярный фильм о Второй мировой, но не про победу русского оружия?

— Массовый фильм невозможен. Массовая аудитория хочет про себя знать, что они достойные люди, наследники достойных людей. Они понимают, что их деды прошли через самую отвратительную и несправедливую войну, но они хотят чувствовать себя победителями и наследниками победителей. И поэтому такого рода комплиментарность в кино — неотъемлемое условие для того, чтобы они фильм посмотрели. И в этом причина успеха и «Сталинграда», и «9 роты». Фильм, рассказывающий о войне с ее изнанки, сегодня в России обречен на выражение. Драматургия может быть сложной, история может заканчиваться плохо, но картины должны утверждать победу человеческого духа и укреплять нашу волю к жизни. Интервью: Ася Чачко