— На ручку обрати внимание! Чувствуешь?!

Я демонстрирую сдержанный энтузиазм: перчаток у меня нет, холод чудовищный, и последнее, чего мне хочется, — дотрагиваться до какой-то дверной ручки, хотя бы и несовременного вида, в виде птичьей головы. «Латунная! — со значением говорит Николай Викторович Инкин — шапка типа «ондатер», очки, под мышкой картонная папочка «Дело», набитая старинными фотографиями Нижнего Новгорода. — Это ведь не простая ручка!» Знакомый мне жанр: экскурсия по местам обитания литературных героев в сопровождении автора; это все равно что заглядывать за кулисы театра и обнаруживать, что все декорации — настоящие, никакого обмана. Точно так же я ходил по алексей-ивановской Перми с Алексеем Ивановым или по александроиличевской Пресне с Александром Иличевским.

«Был такой народоволец Фроленко...» Я перебиваю: многие герои Николая Свечина (творческий псевдоним Инкина) рано или поздно переходят в режим монолога и читают собеседникам лекции по истории, а погрузиться в жизнеописание ручки — все равно что лизнуть ее на морозе.

Николай, говорю, а не сохранились ли тут у вас старинные трактиры? Свечин съезжает с фурнитурной темы и ведет меня туда, где тепло. Впрочем, по дороге мы бегло осматриваем овраги («Вон там, помнишь, Звездинский пруд, куда приволокли задушенного аптекаря Бомбеля?»), казенные здания («Тут в 1799 году Павел Первый остановливался») и заснеженный ключок суши посреди реки — остров Кавказ, государство в государстве, которое главный свечинский герой, сыщик Лыков, зачищал в 1881-м перед приездом царя.

«В 2004 году на чердаке дома №40 по улице Новой братья Гудиленковы нашли фанерный чемоданчик»... Парадной версии истории возникновения саги о Лыкове нет ни в бумажных изданиях Свечина, ни в интернете; я нашел ее в альбоме «Нежный Нижний», изданном местным издательством «Литера». В чемоданчике «обнаружилось десять тетрадей в коленкоровых переплетах, исписанных разборчивым почерком. Это оказались воспоминания Алексея Николаевича Лыкова. Дейстительный статский советник, последний начальник уголовного делопроизводства Департамента полиции, был по происхождению нижегородцем. Когда в феврале 1917-го департамент стала жечь восставшая чернь, а городовых и офицеров полиции начали убивать без разбора, Лыков в статском платье вышел из окруженного здания и исчез бесследно. Дальнейшая судьба сыщика неизвестна. Судя по нахождению его записок, он вернулся в родной город, но вряд ли задержался там надолго. Сейчас писатель Николай Свечин на основе его воспоминаний сочиняет романы под общим названием «Происшествия из службы сыщика Алексея Лыкова и его друзей».

Знакомство с первыми книжками «Происшествий» неминуемо обеспечивает Свечину репутацию, во-первых, «краеведа», во-вторых, эпигона Чхартишвили: хороший дядька, наловчившийся

сочинять «под Акунина», только на местном материале. Это прилипчивое и обидное для нашего героя заблуждение: тем самым ему автоматически задается потолок — выше признанного родоначальника жанра не прыгнешь, ну и локальная привязка подразумевает мелкий масштаб. Меж тем Свечин — краевед, но краевед вовсе не только нижегородский: точно так же точны в смысле историкогеографических обстоятельств те его детективы, где действие разворачивается в Москве, Петербурге, Дагестане, Забайкалье; и, соответственно, точно так же, как сейчас по Нижнему, со Свечиным можно ходить хоть по Петербургу, хоть по Варшаве. Про Варшаву, кстати, у него скоро будет роман.

А потом про Одессу. А потом про Сахалин.

Сравнение с Акуниным же у Свечина вызывает реакцию, которая в его «Смерти провизора» описывается выражением «франц хераус». (Пошло оно от случившегося в 1813 году эпизода — русские солдаты выпили за здоровье союзника, австрийского императора Франца, когда же в ответ австрияки отказались пить за здоровье Александра, наши солдаты сунули по два пальца в рот и скомандовали: «Франц, хераус!» — «Франц, обратно!») Да, Акунин, по его мнению, прекрасный писатель, у которого есть чему поучиться, однако сам он ретродетективы начал писать до Акунина — еще в 1977-м, от скуки, когда после экономфака работал на оборонном заводе наладчиком. Роман назывался «Парижские тайны ротмистра Иванова» — и был пародией на Валентина Лаврова.

Хорошо, а совпадение эпох? Обратите внимание: не только Свечин, но и еще много неглупых людей, независимо, судя по всему, друг от друга, начинают писать «ретродетективы», персонажи которых живут в конце XIX века и работают в полиции. «Объяснение простое. В 1866 году была создана Петербургская сыскная полиция, потом

Московская, потом Варшавская. И появились сыщики. Некоторые из них оставили мемуары, мы их прочитали — и загорелись. Путилин, Эффенбах, Кошко, Филиппов... Талантливые были люди, хорошо делали свое дело. Флер этих имен и толкает современный исторический детектив».

На поверку романы Свечина и Акунина оказываются совсем разными. Акунин — постмодернист, экспериментатор, жонглер цитатами; у Свечина все всерьез — это чистопородные исторические романы, хотя и с детективным сюжетом. (Впрочем, нет, не все, конечно, всерьез: в «Завещании Аввакума» есть, например, камео Горького — учитель Лыкова Благово дает поручение мальчику по имени Алексей Пешков; в «Охоте на царя» оказывается, что в 1869 году он спас жизнь супруге своего симбирского приятеля Ульянова —

Один к одному! В учебники истории попали только отмена крепостного права, военная, судебная и ряд других реформ. Но общественная жизнь страны сделалась балаганной. Банковские и железнодорожные аферы, казнокрадство, взяточничество министров... Нувориши швыряют швейцарам в ресторане на чай червонцы. Грандиозное по масштабам воровство при поставках провианта армии в Русско-турецкую войну. Одновременно — кипеж общественной жизни, разнузданность прессы, приток людей в города и резкий рост в них преступности. Плюс политическая борьба, хождение в народ и, наконец, террор и цареубийство.

Неудивительно, что насмотревшись на все это, Александр Третий завинтил гайки. Началась совсем другая эпоха. Ее с оговорками можно назвать «как бы» викторианской, но она оказалась коротка: всего 13 лет. И тут снова параллель, но уже с двухтысячными, когда парламент — не место для дискуссий. А кончилось все февралем 1917 года.

В России чрезмерное завинчивание гаек не менее опасно, чем их легкомысленное ослабление.

От власти нужны ум, справедливость, материальная чистоплотность и доверие к собственному народу. Со всем этим и тогда, и сейчас были проблемы».

Если так, то разве в России писать детективы не гиблое дело? Классический детектив — это же история про восстановление временно нарушенной нормы, а в России норма не соблюдается, насилие не является ненормой. «Да нет, ну зачем же так обижать Россию? В стадии мирной жизни нормы существовали, зло мгновенно наказывалось. Царская полиция умела ловить жуликов, да и советская милиция была профессиональна. Мой знакомый в 1977 году оказался похож по применам на грабителя шапок. Он шел по улице, и его арестовывал каждый патруль, 6 или 7 раз. В конце концов парню в РОВД выдали справку, что он проверен и отключен, а то ловили бы его до утра... Или недавно схватили полоумного нелюдя, убившего пятилетнего ребенка. Нашли генетический материал, проверили 30000 подозреваемых и выявили преступника. Значит, система по-прежнему есть — и она работает. Просто у нас были длинные периоды нестабильности, какие не выполняли ни Агате Кристи, ни Жоржу Сименону с Рексом Стаутом. И в эти периоды, да, классический детектив буксовал, как инородное тело... А так русские сыщики были талантливее заграничных, московская полиция при Кошко признавалась лучшей в Европе».

Вот почему, по-видимому, свечинские полицейские выглядят умнее Вильгельма Баскервильского из «Имени розы», а при задержаниях опасных преступников проявляют чудеса физподготовки.

В каждой книге значительное место занимают описания драк — очень пространные и профессионально сделанные, чистый Голливуд. Нырнул под руку, развернулся, перекатился, врезал с дальней ноги... И ладно бы только в книгах. «Увидишь такого-то, — наказывает мне Свечин об одном общем знакомом, — дай ему в левое ухо. Можно

и в правое, но лучше в левое. За то, что не едет в Нижний. Почему надо бить в левое ухо? Потому что ты будешь делать это правой рукой. Удар выйдет сильнее, воспитательный эффект — больше». Впрочем, зачем же «такого-то». «Гаррос» — он сказал. Александр Гаррос не только писатель, но и журналист, который поехал несколько лет назад в Нижний бродить по прилепинским местам с Захаром — и случайно прочел пару первых книжек Свечина; встретился с ним — и «открыл», можно сказать.

За последние лет шесть лыковиану печатали три издательства — из них два московских, однако настоящего большого успеха у Свечина пока так и нет. Типичная история русского писателя из провинции: очевидный талант, материала — лопатой греби, готовых текстов — полно, только вот чего с ними делать, он не знает. Литературного агента у него нет — не потому, что не имеет о них представления, а потому, что найти не получается. Писал несколько раз на адреса известных агентств — но те просто не ответили. Никому ничего не надо.

Спасибо хоть как-то издают в Москве — в нелепых сериях, с абсурдными аннотациями, иногда под измененными названиями, с искусственным притормаживанием сроков. «А сколько вы, в принципе, можете в год писать романов — им нужен поток?» — «Если соблюдать качество — то по два в год». По два в год?! А они знают? Знают, только вот, узнав, не подскакивают, как люди, выигравшие в лотерею, — а зевают, вежливо прикрывая рот ладошкой. Характерная байка. Специально к 200-летию войны 1812 года Свечин написал исторический — ну и приключенческий, конечно, — роман «Московский апокалипсис», про пожар Москвы. И что же? Издатели взяли текст, обещали напечатать к юбилею события — и не напечатали сначала к весне 2012-го, потом к лету, а потом и к осени. Так и мурыжили до тех пор, пока юбилейный год не закончился, — а затем, без каких-либо извинений, просто вернули рукопись. Жестокие, сударь, нравы в нашем городе.

«Александр II настолько распустил страну, что аналог этому только один — время ельцинско-гайдаро-чубайсовских реформ» И ладно бы только небрежение издателей. Свечины, Акунины, Данилины вынуждены вечно жить под прицелом у профессиональных историков, у сетевого гнуса, друг у друга — а вероятность допустить ошибку здесь гораздо выше, чем когда пишешь про современную жизнь или про какой-нибудь Альдебаран. Уже у себя дома, в квартире, под завязку набитой книгами по истории полиции и внешней разведки, под коньяк с хурмой (вот куда эта привычка взялась у Благово) Свечин докладывает мне о фактах вопиющей некомпетентности кого-то из его горе-коллег: «Он пишет, что его персонаж вышел из пожара с оплавленными

пуговицами на вицмундире. Ха. Ха. Ха. Да ведь у него по чину должны быть серебряные пуговицы — а температура плавления серебра 960 градусов! Это как же, етишкин арбалет, он из этого пожара выбрался?» (Старинное серебро, заметим, — давняя любовь Свечина, доводящая его до бытовой эксцентрики — он не выходит из дому без серебряной рюмки 1880 года производства, а в путешествия берет еще и серебряную чайную ложку; и даже сейчас в петлях рукавов рубашки у него — антикварные серебряные запонки, эффективно контрастирующие с фурнитурой ковбойских джинсов Lee.) «А про револьверы что они пишут? На месте преступления валялись две револьверные гильзы! А они в револьверах не отстреливаются, а остаются в барабане; так что либо все шесть, либо несколько». Все «жанровые» писатели одержимы блохоискательством — вот так же, помнится, фыркала возмущенно писательница Марина Семенова, вычитавшая у какого-то своего эпигона, что гномы ходят без подшлемников. Вы только вдумайтесь: гномы — и без подшлемников!

На первый взгляд кажется, что и самого Свечина можно обвинить если не в некомпетентности, то в гиперболизации: ну не может человек рвать закаленные пятипудовые кандалы и большими пальцами вдавливать гвозди в деревянную стену, а Лыков только этим и занимается. Нет, возмущается Свечин, еще как может: ни один из лыковских рекордов не выдуман — и начинает перечислять источники. Собственно, ни у кого из тех, кто всерьез занимался жанром ретродетектива, не найдешь гнома без подшлемника — однако по ощущениям у Свечина наиболее толстый культурный слой, он глубже, детальное всех знает «свою» эпоху. Свечинские детективы запоминаются не столько криминальной фабулой, сколько удивительными, ни в каких учебниках не сыщешь, сведениями. Мы узнаем из них, в чем на самом деле заключался смысл деятельности Миклухо-Маклая в Папуа — Новой Гвинее, чем занимались сектанты-красноподушечники и кто такие российские индийские князья. «У меня к каждой книге более ста ссылок, иначе читателю будет трудно. Желательны еще и карты».

Уже распрощавшись, я открываю дверь, чтобы выйти из свечинской квартиры, — и не умом, а тактильно, что ли, вспоминаю, что упустил что-то важное. Мышцы кисти непроизвольно сжимаются, я чувствую металл — и догадываюсь: ручка! Что ж он там хотел рассказать мне про ручку? «Ах, ручка. Ну слушай: был такой народоволец Фроленко — который при помощи гальванической батареи чуть было не взорвал Александра Второго. А у народовольцев были тесные контакты с сек-

той бегунов, и вот им как раз и принадлежал тот дом, который мы видели. И вот Фроленко привез туда эту батарею, а там, у сектантов, скрывался Тихомиров, один из руководителей «Народной воли»; и они вывели эту батарею как раз на эту латунную ручку — так, чтобы при попытке повернуть ручку с улицы в доме срабатывал электрический звонок. Но затем явку террористов выдал предатель, Дегаев, — и батарею вместе с ручкой доставили в Департамент полиции, а потом отдали в музей при Петербургской сыскной полиции. А Лыков тогда...» Тут я понимаю, что пусть даже опоздаю на поезд, но дослушаю эту историю, выросшую на моих глазах из ничего, из какой-то никчемной ручки, которую Свечин приметил — и пририсовал к ней дверь, дом, улицу, город, страну, мир. «А Лыков тогда был чиновником особых

«У меня к каждой книге более ста ссылок, иначе читателю будет трудно. Желательны еще и карты» поручений МВД в чине коллежского советника и пользовался большим авторитетом в Департаменте полиции. Он пришел в музей и забрал оттуда латунную нижегородскую ручку; и вот так она оказалась там, на своем законном месте».

Но слушайте, спрашиваю я, ведь этого не было? Это вы все только что выдумали?! Свечин смотрит на меня сквозь очки, прищурившись, как Благово. «Так или было, или могло быть». Тут мне вспоминаются другие его слова, сказанные днем. «Наверное, мои книги больше историко-авантюрные романы, чем детективы. Там нет игры, литературной мистификации — но много реально существовавших людей. Это такая «Россия, которую мы потеряли», но без розовых очков: с тупым управлением, со взяточниками-полицейскими, с самоубийственной национальной политикой, с дилетантизмом в дипломатии. Время Александра Третьего — это время, когда были сделаны первые шаги к двум последующим мировым войнам. Вторая мировая — следствие Первой, а Первая выросла из ХІХ века. И страшный фокус — пролеттарскую революцию в крестьянской стране — тогда тогда именно выпестовали. Вот обо всем этом я и хочу постепенно рассказать, в форме детективных историй. Это мои правила игры в лыковском проекте».

Ну а что Лыкову до этой ручки? Зачем он ее увез? «А эта ручка была знакома Лыкову с детства — их семья жила напротив...» Похоже, я только что увидел вживую, как сочиняется новый роман. А если б не испугался и достронулся в тот раз до птичьей головы — мог бы и войти в него. • Николай Свечин «Выстрел на Большой Морской», Эксмо, Москва, 2012 Николай Свечин «Пуля с Кавказа», Эксмо, Москва, 2012