Двадцать лет назад рухнула не только Берлинская стена, но и цитадель идеологии, сдерживавшая волны подсознательных суеверий и страхов в обществе. Каким был 1989 год для наших соотечественников? По словам очевидцев, это было время, когда можно было поверить во все, что угодно. « Это был взрыв, это был бум. Все, о чем нельзя было говорить, оказалось на поверхности.

От редакции. Благодаря недавним выборам в республике Молдова в среде отечественных политических экспертов в очередной раз разгорелась дискуссия, длящаяся довольно давно, о политике России в отношении СНГ. Одни политологи обвиняют своих коллег в пораженческих позициях, что позиции РФ в Украине и Молдове окончательно подорваны, другие, хотя и не обвиняют, но настаивают на том, что курс РФ необходимо взять на поддержание "пророссийских сил".

1 В 1989 году народ, ранее называвшийся «советским», снялся с якоря. Дрейф начался несколько раньше, около 1985 года, но это был дрейф за счет разматывания якорной цепи. До 1989 года само общество не могло влиять на «повестку дня». Его ожидания вливались в формы, создаваемые ЦК КПСС. Повестка создавалась большой группой руководителей горбачевского призыва – в дальнейшем они оказались по разные стороны баррикад, а в 1985-1989 они консолидировано двигали концепцию «реформирования социализма».

Прошлой осенью (Солженицын только что умер) Наталья Дмитриевна, его вдова, получала на «Большой книге» специальную премию «За честь и достоинство». Она тогда сказала правильные вещи: неизвестно, как писатель отнесся бы к этой премии, и хотя она благодарна, но честь и достоинство – вообще-то говоря, естественные проявления любого человека, и награждать их какими-то специальными призами – немного странно. И вот тут на сцену поднялся Юрий Любимов. И он рассказал две байки о Солженицыне.

Кто не закладывал последние штаны, чтобы выкупить в крохотном магазине "Букинист" ПСС Маркса и Энгельса в 1980-м, не тащил связки книг в заледеневших ладонях, не грузил эти пачки в трех трамваях Краснозаводского депо, не расставлял ледяные от мороза томики на старых еще дедовских этажерках, не летел опрометью к колонке, чтобы набрать воды, согреть чай (какой кофе?!), не раскрывал немедленно 46 том, потом рукописи "Капитала", не сидел до самого раннего утра и совершенно счастливый не шел победным