Есть такой английский анекдот: заходят в готическую церковь два пожилых респектабельных джентльмена в твидовых пиджаках, чинно усаживаются на скамью. Начинается богослужение… Выходит жрица в миниюбке в сопровождении такого же хора. Джентльмены морщатся. Дамы тем временем выносит здоровенный лингам с ликами индуистских божеств, хористки достают тамтамы. Джентльмены кривятся еще сильнее. Начинаются ритуальные пляски с завываниями.

Снег за окном метёт – хорошо, красиво. Хотя… Середина ж марта! Вот уже и повод расстроиться. А у австралийских аборигенов, говорят, нет чувства времени. Если один австралийский абориген назначает другому встречу, договариваются они только о месте, время не имеет значения. Потому что ожидания нет: тот, кто придёт первым, всё равно будет делать всё то, что делал бы в любом другом месте при любых других обстоятельствах: охотиться, искать воду, есть, пить, спать.

Ни для кого не секрет, что Остоженка – не только «Золотая миля», но и уникальное место в сакральной топографии Москвы, в историю которого вплетаются судьбы и христианско-гностических философов, и тамплиеров-анархистов, и мистического издательства «Мусагет». Остоженка подобна острову. Острову, со всех сторон окружённому тайными водами, что было совсем уж очевидно в советское время.

Во времена моей юности становление мальчика полностью описывалось той кантианской системой педагогики, которая сложилась еще в начале ХХ века во время перехода европейских обществ от аграрно-аристократической к индустриальной культуре. Это «педагогическое кантианство» – достаточно тонко обоснованное на верхних этажах философии – имело и очень простую проекцию вниз, в массы. Оно заключалось в том, что у человека должна сформироваться «личность». А у личности должно быть «ядро».