Любой ценой

Война состоит по большей части из невнятицы боев, из кровавой каши окружений, из тупого битья лбом о безвестную высоту, из приказов, которые не обсуждаются, потому что если их обсудить, то сразу станет ясно, что смысла в них нет...

Это фотография памяти всех провалившихся наступлений и захлебнувшихся атак. Таких наступлений за четыре года войны были тысячи, атак миллионы. Это только в толстых, красиво изданных, снабженных схемами и фотографиями мемуарах маршалов и генералов война состоит из осмысленных действий, правильных маневров, проведенных по плану окружений, мастерски исполненных прорывов. А на самом деле война состоит по большей части из невнятицы боев, из кровавой каши окружений, из тупого битья лбом о безвестную высоту, из приказов, которые не обсуждаются, потому что если их обсудить, то сразу станет ясно, что смысла в них нет.

Это фотография памяти всех провалившихся наступлений и захлебнувшихся атак. Таких наступлений за четыре года войны были тысячи, атак миллионы. Это только в толстых, красиво изданных, снабженных схемами и фотографиями мемуарах маршалов и генералов война состоит из осмысленных действий, правильных маневров, проведенных по плану окружений, мастерски исполненных прорывов. А на самом деле война состоит по большей части из невнятицы боев, из кровавой каши окружений, из тупого битья лбом о безвестную высоту, из приказов, которые не обсуждаются, потому что если их обсудить, то сразу станет ясно, что смысла в них нет.

В первые дни войны будущий маршал Жуков прибыл на фронт и организовал решительное наступление на город Люблин. Девизом наступления было: «Рубить под корень!» Жуков собирался мощным ударом срубить под корень весь германский вермахт. Ничего не вышло, и он улетел в Москву, докладывать Сталину. А в залитых солнцем летних полях Западной Украины остались лежать тысячи красноармейцев — позабытые жертвы первого неудачного и тоже позабытого наступления…

Уже горел Брест, и немецкие мотоциклисты уже въезжали в Кобрин, и обочины дорог были усеяны трупами наших солдат — а в 50 километрах от границы молодые веселые танкисты старательно выводили белой краской на башнях своих танков заветные слова: «На Берлин!» Кому-то Люблин в эти раскаленные дни 1941 года казался слишком мелкой целью, кто-то мечтал и верил в цель более крупную, которую Красная армия достигнет сейчас одним решительным рывком. И скоро танки пойдут на запад в заранее обреченном, бессмысленном наступлении и очень быстро будут сожжены вместе с молодыми веселыми танкистами.

Вся война — это бесконечный перечень вот таких неудавшихся наступлений и захлебнувшихся в крови атак. Война — это бесконечные ошибки генералов, которые то неправильно рассчитают собственные силы, то неверно оценят силы и намерения противника. Так Тимошенко летом 1942 года наступал под Харьковом, загоняя в узкий длинный коридор свои войска и не чуя сгущавшийся день ото дня запах близкой и большой катастрофы. Так командующий 33-й армии Гордов, желая выполнить приказ любой ценой, гнал свою армию на убой и приказа все равно не выполнил. И тысячи наших солдат с болтающимися за спинами вещмешками и мосинскими винтовками в руках кричали «Ура!» и бежали по горячей траве или заледеневшему снегу вперед, чтобы быть убитыми в многочисленных наступлениях, которые оборачивались отступлениями, и в бесчисленных атаках, после которых никого не оставалось в живых.

Никто не имеет права верить в разумность, логичность и правильность войны. Нет на войне ничего разумного, логичного и правильного, и вся она состоит из хаоса разных степеней, из беспорядка разного калибра, из бардака, в котором тонут люди, батальоны, полки, дивизии и корпуса. И когда весь этот бардак, в котором танковые бригады теряются, как иголки, в котором гибнут батальоны, плутают по дорогам цистерны с горючим и бредут неизвестно куда одинокие, отбившиеся от частей солдаты, вдруг заканчивается катастрофой — тогда генерал, спланировавший эту блестящую наступательную операцию, молча сидит на стуле посреди комнаты, не зная, что сказать. Так молчал генерал Соколовский, когда комиссия, приехавшая из Москвы, расспрашивала его о причинах неудачи его фронта. Маленков спросил — а Соколовский в ответ опустил голову и долго молчал, и шла минута за минутой, а он все молчал и молчал. И так и не сказал ни слова.

И так до конца войны, до того дня, когда наши офицеры, засевшие в канцелярии Гиммлера, в бинокли и стереотрубы рассматривали близкое серое здание Рейхстага с куполом, от которого остался один остов, и заложенными красным кирпичом окнами. Всего-то оставалось до него пройти 300 метров искореженной, разбитой, простреливаемой со всех сторон площади. Но даже и тут, в последние часы войны, телефонные трубки и провода раскалялись от приказов «любой ценой» и «во что бы то ни стало». Любой ценой и во что бы то ни стало надо было как можно быстрее отметить этот серый трехэтажный дом хоть каким-нибудь красным флажком, чтобы можно было сообщить по начальству — из батальона в полк, из полка в дивизию, из дивизии в корпус и так далее, вплоть до самой Москвы, — что «наше знамя над Рейхстагом!». И поэтому прежде штурма десятки человек из окруживших Рейхстаг подразделений, подчиняясь приказу, бежали через площадь к еще занятому немцами Рейхстагу с флагами и флажками в руках. Все они были убиты.