Наше дело правое

Колонна шагает по проселочной дороге мимо столба с немудреной фанеркой, на которой большими печатными буквами написаны самые правильные слова в мире...

В фотографии настолько четко и ясно выражена идея, что невольно возникает мысль о том, что кадр постановочный. Не будем лицемерить: в истории войны и фотодела есть примеры того, как иногда делались знаменитые и не очень знаменитые кадры.

Все удалось вместить фотографу в этот кадр. Во-первых, страна. Она узнаваема с первого взгляда. Этот лес, на него достаточно взглянуть, и ты уже в нем. Во-вторых, дорога, этот сухой летний проселок между высоких деревьев, ведущий к станции, на которую каждый из нас хоть раз в жизни приезжал вечерней электричкой. Посмотрите, как плавно вздымается дорога впереди, чтобы потом снова уйти вниз. А еще обратите внимание на левый край кадра. Там за столбом с плакатом виден штакетник забора. За ним высокая береза с богатой листвой, дальше угадывается в тени дерева старый дачный дом.

Ненарушаемая тишина леса, тихий уют дачного поселка, старые дома с этажерками, на которых, покосившись, стоят старые журналы, террасы, на которых еще недавно милые люди пили чай в семейном кругу, ощущение мира и счастья — и колонна солдат в полной амуниции, в касках, со скатками и штыками, шагающая на войну.

В фотографии настолько четко и ясно выражена идея, что невольно возникает мысль о том, что кадр постановочный. Не будем лицемерить: в истории войны и фотодела есть примеры того, как иногда делались знаменитые и не очень знаменитые кадры.

Василий Сталин однажды бомбил большое поле неподалеку от Москвы, а знаменитый режиссер снимал это как фронтовую бомбежку. Форсирование Днепра группа фотографов снимала на пруду. Специально выделенные бойцы переплывали пруд на лодках и плотах не под звуки огня, а под звуки щелкающих фотокамер. Были и фотографы, которые всегда имели при себе свой собственный реквизит: трофейный пистолет, трофейный автомат, трофейную каску. Они раскладывали эти вещи, чтобы оживить кадр, сделать его более «военным». Известно и имя фотографа, который зимой возил в кузове приданной ему полуторки два замерзших немецких трупа и в нужный момент выкладывал их на пленэр. Другой знаменитый фотограф чуть ли не всю войну возил с собой тяжелое красное знамя, позаимствованное в красном уголке ЖЭКа или в парткоме фабрики.

Но даже если фотограф, сделавший этот потрясающий кадр, заранее знал, что сейчас здесь пойдет колонна, и быстрыми ударами позаимствованного у хозяев дачи молотка приколотил к столбу заранее припасенный плакат, — это ничего не меняет. Обмана в кадре нет. Тысячи людей повторяли написанные на плакате слова про себя и вслух. Фотограф просто сделал зримыми мысли людей.

Эти слова сказал Молотов, выступая с обращением к советскому народу в 12 часов дня 22 июня 1941 года. Как удалось этому закоренелому сталинскому бюрократу, пропахшему интригами и подлостью, всю жизнь проведшему в затхлой атмосфере номенклатуры, этому обладателю ничего не выражающего лица, которое некоторые сравнивали с совсем другой частью тела, найти такие единственно точные, прямые и простые слова — я не знаю. Но он сумел. Скорее всего, он написал свое выступление сам, а потом обсуждал текст со Сталиным. Слова эти, в их четкой, суровой простоте, оказались написанными не только на фанерном плакатике в подмосковном лесу — подобно библейским письменам, они оказались написанными горящими буквами в сознании людей и в самой истории.

Колонна шагает по проселочной дороге мимо столба с немудреной фанеркой, на которой большими печатными буквами написаны самые правильные слова в мире. Я там не был, я в то время не жил, я не стоял у репродуктора с закинутым вверх лицом и Молотова не слышал. Но я все это знаю какой-то глубинной, неличной памятью. Все здесь, на этой фотографии, понятно и до потрясения, до ужаса знакомо: четкий шаг солдат, движение правой руки командира на широком, ритмичном шагу, высокое летнее небо и даже серое дерево телеграфного столба, стоящего на обочине.

Фото А. Гаранина, 1941