Протесты и т. д.

Иллюстрации: Ангелина Гребенюкова / Дискурс

Молодые оппозиционеры А. и Б. много курят, обсуждают мировые новости, пытаются дочитать «Улисса» Джойса и устраивают акции — вдвоем против всей власти. Они решили, что их дело — протест, их работа — делать баннер. А. и Б. хотят изменить свою страну, мечтают сделать так, чтобы голос каждого был слышен. И поэтому они выходят на свою одинокую демонстрацию.

Молодым людям противостоит безликая красно-синяя полиция, сила, разговаривающая на грубой тарабарщине, невзрачном подобии русского. Сначала полицейские задерживают А. и Б. за лозунги на транспаранте. Потом просто за транспарант. Потом просто. Выйдет ли кто-то победителем из столкновения силы и свободы? Дискурс публикует рассказ Азата Капенова «Протесты и т. д.» — о том, как требование перемен сталкивается с властным произволом, как попасть в мир из новостей, который всегда казался фоном и мифом, может ли протестная искра разжечь пламя единодушия и претерпит ли дружба и привязанность трудности борьбы с Левиафаном.

Вокруг их стен тишина. Люди спят. Двое посередине будних дней. Двое не спят. Завтра им не надо на работу.

— Не наступай на края! — спадают волосы на лицо. Из-под волос силуэты глаз, смотрящих вверх. — Не наступай! Эй…

Пахнет краской и духотой. Воздух исковеркан краской.

— Ну, не прыгай через эту! — рука указывает на эту белую линию. Белая дорожка длинной бумаги. Как увеличенная во много раз туалетная бумага.

Парень, пританцовывая, ходит по спертой прелым воздухом комнате. Напевает песню на английском. Слова превратились в интонации. Он уже и устал, и подвыпил, и в предвкушении того, что еще не сделано. Он невысокого роста и худой. Коротко подстрижен.

— Тот край зажми нормально. Смотри, вон, — девушка кистью с окровавленным концом щетины указывает на начинающий скручиваться конец большого длинного ватмана.

Парень слушается. Засовывает выбившийся угол снова под стопку книг.

— Я читал статью, где говорится, что Джойс, Пруст и Кафка — это святая троица андеграунда советского периода. Все крутые их читали.

— Из этих полностью я прочла только Пруста и Кафку. Полностью их неполноц…неполные тексты, — тяжелый вздох и откидывание прядей назад. Лицо раскрасневшееся, с испариной. — Имею в виду, они их не дописали до конца. Незаконченные тексты, короче. А у Джойса роман закончен, но я не прочла до конца. Там пиздец.

— Че там? — парень вынимает сбоку из середины трех корешков Джойса. — Нуу, толстая такая. Тяжелая.

— Она во всех смыслах тяжелая, — девушка откладывает на жестяную крышку от краски кисть и с четверенек садится на корточки. — Я работала, когда ее купила. И эта, короче, не то, что можно спокойно почитать после работы и ужина. Про Шекспира глава, помню, тяжкая была. Да и ваще много всего. Но он расширяет границы понимания литературы, понимаешь? Типа как ЛСД, только текстовое.

— Я люблю тяжелую литературу. Вон, читал, помнишь, Музиля?

— Я не читала Музиля.

— Я дам тебе, если хочешь.

Девушка не ответила. У нее быстро затекли ноги. Бедра были на вид мощные, когда она сидела на корточках. Она смотрела медленно справа налево вдоль лежащего на полу баннера.

— Ох, емае! — стон усталости от девушки и опускание тела с корточек на колени. — Ноги вхлам.

— Ниче, до свадьбы заживет, — парень, отвлекшись от баннера, смотрит на колени девушки.

— Да я ливну до свадьбы, кажись, — вместе с тяжелым выдохом появляется вялая улыбка.

— А я ваще думаю, что это замануха...

Девушка, отвлекшись от своих усталостей, вопросительно смотрит на парня.

— Ну, блин, смотри, — парень концентрирует мысль. — Я думаю, брак и заведение детей — замануха. Потому что ну зачем заводить детей там, где жизнь тяжкая. Это же капец.

— Хм… — девушка трёт уходящие в сон глаза.

— Прикинь бы, нас перед рождением могли бы спросить, хотим ли мы родиться в этой стране и тут жить? Но, бля, никто не спрашивает же.

— Ну, брак — это же не обязательно дети. Ты корреляцию делаешь слишком резко, — возвращающийся взгляд девушки к белой материи на полу.

— Да что ж ты! — раздражается парень вскидыванием рук вверх. — Ты же понимаешь саму суть. Типа, ну насколько надо быть жестоким, любящим насилие человеком, чтобы заставить родиться жизни в этой ебучей жизни, — парень рукой обводит окрестности комнаты, равнодушные к их проблемам.

Девушка, задумавшись, пытается, хмурясь, объединить брови. Парень продолжает свое.

— Ну, переменные же пиздец тут. Типа шанс жить в холоде, голоде, в деспотизме на всех уровнях жизни, вплоть до самого этого, — парень тыкает пальцем куда-то в небо под потолок. — Этот шанс же для большинства очень высокий. И чем думают люди? И чем они отличаются от тех, кто отправлял людей в концлагеря, если они рожают детей, которые с большими шансами проживут жизнь в стране, сделанной по типу концлагеря.

— А че ты бомбанул-то?

— Да чет ты сказала, и я вспомнил эту женщину и того мужика, которых показывали, помнишь же?

— Это, знаешь, неосознанное действие же… И случаи разные же. Кто-то просто всунет и вовремя не высунет, кто-то ждет наследника, а кто-то надеется, что в новорожденное тело получится запихать свои старые нереализованные мечты, — рассуждает девушка с застывшим взглядом и отбившимися от рук руками касается то плеч, то подбородка, то коленей или одежды.

— Вот незнание закона не защищает от ответственности, — цепляется за диалог парень. — Заблуждение и неосознанка не освобождает же от ответственности. Они, ебанутые, по разным дурацким причинам рожают, а детям потом жить в холоде и грязи и с этими наверху, — опять палец парня указывает на потолок.

Этот разговор еще сильнее утомляет девушку. Она оставляет парня без ответа. Работы еще половина. Оставалось написать половину лозунга. Окна открыты, но все равно жара.

— Таак, — напряженно смотрит на баннер девушка.

— Нормально выглядит, — еще не успокоившись от своих мыслей, реагирует на ее движения взгляда парень. — Красный прям хорош.

— Я вот думаю, оставить красный на белом или фон сделать? Какой цвет можно было бы фоном сделать?

— Ну, ща давай допишешь буквы, а если фон, то уже завтра. Нам, главное, к пятнице-то чтоб готово было, — проявляет внимание к размышлениям парень.

Девушка посмотрела на него и сказала, что просто хочет фон.

— Я просто думаю. Сейчас-то уже не буду красить. Только буквы добью... Я же спала сегодня всего часа три примерно.

Свет светил нормально. Некоторые вещи стояли и лежали не на своих местах. Они были убраны с дороги от белоснежной лавины, расползшейся вдоль комнаты. Парень и девушка уже дышали квартирной усталостью. Усталость от чего-то монотонного в квартире. Монотонное, растянувшееся на более чем пару часов дело написания букв и их раскрашивания.

— Я нормально выспался. Ты если устала, то ложись. Завтра раньше начнем зато.

— Курить хочу. Давай покурим и, если че, спать уже. Ща, посмотрим, короче. — вставая, опираясь на тяжелые колени, говорит девушка.

Ночь была хорошей. Они вышли из комнаты на балкон. Наконец, можно постоять. Вскинуть голову воздуху. Выйти из-под света в комнате в темноту.

— Я ща понимаю только полностью, как у меня все затекло, именно все, все болит, — прикуривая со спички у парня в колодце из его рук, говорит девушка. — Блин, только ща чухаю, ааа…

Девушка тянется и вытягивается вверх, в бока, вперед и назад с сигаретой. Она решает сначала растянуться, а потом спокойно курить.

— Я постелю тебе на полу. Как раз полезно для спины. И не жарко будет. Холод по полу идет, — голос парня был мягким.

— Тебе ответил он насчет тех текстов, SMM или что там? — смотрящие вниз во двор уставшие глаза девушки.

— Ну, пока молчит. Ну, это и хорошо же. До субботы хорошо, что не занят же.

Сзади них горел свет комнат и осталась духота полуночной работы. Они уже сомневались, что сегодня закончат.

— Знаешь, мы не должны переживать. Мне кажется, нам не стоит переживать, — выдохи и вдохи сигареты, и между ними эти фразы.

— Не переживай. Я не думаю, что это что-то суперстрашное.

Парень был чутким по отношению к девушке. Она часто говорила как бы не с ним: случайно что-то вылетало, а он подхватывал.

— Ладно, доделаем завтра уже. Спать хочу, — девушка вздохнула, затушила и зашла.

Парень прислонился к стене и поднял глаз к ночному небу. Он быстро засыпал, и поэтому понимал, что это его последние минуты бодрствования на сегодня…

— Только не говори, что я буду спать тут. Я не выгребу еще и ночью дышать краской. Нет! — девушка встретила его с балкона сидящей на диване и уставшей от нахождения в комнате с красками.

— Я постелю у себя тогда. Я чет и не подумал даже. Тогда ляжешь не на пол тут, а на кровать у меня. А я на полу.

— А на диване не любишь?

— На нем только сидеть более-менее. Видишь же, какой он изогнутый весь. Весь волнистый. Тут нереально спать. Это потом, утром, как в «Том и Джэрри» как Том будешь волнистый весь. Помнишь эти серии же?

Начался смех под светом. Всё вялое и уставшее уже. Шутка про Тома понравилась девушке. Парень смеясь ходил из комнаты в комнату, перетаскивая постельное и застилая два спальных места в двух комнатах. Она дождалась этого, чтобы лечь на несвеже-чистую постель.

— Ну как? Удобно? Все? Выключать? — рука парня на выключателе как на пульсе.

Девушка с расслаблением, лежа на спине, улыбается устало и говорит, что все супер.

— Да, кайф. Спасибо, удобно. Наконец-то легла.

— Спокойной ночи тогда, — улыбается и давит на выключатель.

— До завтра, родной, — в шелесте одеяла прошелестел в темноте голос девушки.

Голова наполнилась мыслями. В полусне все смешалось, и все одновременно прояснилось. Скоро она уснула.

* * *

Утро началось примерно сразу после полуночи. По крайней мере, так показалось. Ты закрываешь глаза, и уже сквозь кожу раскаляется день. Никто не выспался из двух, но спать дальше было невозможно.

Б’ увидел, как А' прошла по коридору в туалет — эти бытовые вещи очень неловкие поначалу. Он слышал туалетную бумагу, воду в унитазе, воду в раковине, зубную щетку и много чего еще. Очень мало домов или квартир, где туалет хорошо звукоизолирован. Уши всех вторгаются в туалет, даже если не хотят. Неловко всем. Особенно тому, кто в туалете. Вся жизнь проходит в бесконечных подслушиваниях и в дуалистичных стыдах того, кто делает и стыдится, и того, кто видит и слышит и стыдится уже за это. Б’ пошел курить подальше от своего стыда и своих ушей в туалете.

На балконе было хорошо и солнечно. Звуки пробуждения всего. Б' окончательно пробуждался вместе с ними.

— А, вот ты где, — спокойный и пока скомканный голос А' появился за спиной. — Есть сиги?

— С добрым утром. На, держи, — Б' создал колодец из рук и осветил тень его жерла спичкой. — Выспалась?

— Че-то нет вообще, — подкуривая, сказала А' — Ваще не спала как будто, не знаю.

— Я приготовлю похавать тогда. Или, если че, ложись, еще поспи.

А' отрицательно качнула головой.

— Давай поедим реально. Я быстро доделаю. Там пять секунд работы.

А' была все равно необычная девушка. Крупная как кит. Здоровая баба. Юная и добрая. Но иногда просто крупная, здоровая, китообразная баба, которая могла вшатать любого. Хотя сложно было представить такую ситуацию, где бы она решила кого-то ударить. Но Б' и без ситуаций умудрился убедить себя в ее силе и решимости во время потенциальной вынужденности к бою. Они дружат с Б’. У них хороший коннект. Они разные. Он низкий и худой. Она высокая и широкая. Она серьезнее и аскетичнее. Оба они молоды и молодцы. Много интересов и так далее. Читают книги и гуляют. Готовят баннер. Как сделают акцию, Б’, возможно, выйдет на работу, а А' придумает что-то еще.

Б. приготовил яичницу. Желтки перелопались, но успели остаться жидкими. Яичница с хлебом и кофе.

— В Америке опять беспорядки.

— Там сейчас волна поперла.

— Ты видела это видео?

— Ебанутые они. Ну, типа я не знаю, кто это и какие причины, но это гон.

— Говорят, там типа системные траблы были у него. Типа довели.

— Не, ну это я знаю. Имею в виду, что не знаю, че именно ща сдетонировало. Там же эти траблы постоянны, как наши лидеры тут.

— Да сама же знаешь, А'. Там все и всё на пороховой бочке, а детонатор у СМИ.

— Великое лобби! — поднимая кружку, как выпивая за здравие во время тоста, сказала А'.

— Пьешь за здравие, — усмехнулся Б’. — Ну-ну.

— Не, Б', такое здравие нам не нужно.

— Ну, по идее, можно было б немного такого здравия нашим СМИ.

— Да-да, говорю типа нужно, но не нужно, понимаешь же.

— Когда СМИ под колпаком — бес творится, когда СМИ посвободнее — все равно бес.

— Единственное, что хорошо, это их культура нетерпимости к угнетению. Этому надо учиться. Этому нас не учат вообще же. Видишь, люди там, короче, чухают свою страну как свою собственность и считают своим долгом впрягаться в любые кипиши в стране как в свои. А у нас люди не чувствуют, что это их, а там, где нет этой чуйки, нет и мотивации душой болеть как бы.

— У нас попробуй не потерпеть, сразу потерпишь поражение, как в том полуфинале в ответке. Да и попробуй почухать это своим — сразу чуйку отобьют.

А', оторвавшись от тарелки, посмотрела на Б' и после повернула лицо к свету окна. Б' понял, что его пример с ответкой не поняли или не посчитали смешным.

— Мы их даже не знаем, понимаешь. Кто эти люди? Почему они управляют? Как пришли и откуда? Почему они так делают?

— Они знают свои цели, А’. Мы все знаем.

— Ну, я имею в виду, что полностью они не изучены. А мы изучены. Мы их не знаем вообще. Только знаем нас и что нам плохо.

— Ну, это да. Вчера не жарко было ночью?

— Я, знаешь, сразу отрубилась. Просто выпала. Но, блин, как будто секунду спала. Ни сном, ничего. Я люблю, когда сон чувствуешь: типа длину-глубину.

Б' стало неловко за мысли о длине и глубине. Это его подруга. Всегда длина, ширина и глубина дают дурацкие картины. Куда от этого избавиться? Женщины не понимают, сколько используемых ими слов рождают картины в головах мужчин. Мужчины не используют некоторые слова из-за созвучий или отсылок к образам. У женщин эти слова никуда не отсылают, никуда не всовываются и так далее.

А' посмотрела на Б', как будто поняла его смущение.

— Поэтому мне психически хочется спать больше сейчас, чем физически. Налей еще кофе.

— Сейчас, — ответил Б’.

— А вообще, это правда странная ситуация: мы атакуем людей, находящихся в сфере опыта, который не способны заполучить большинство. Это значит, мы требуем то, что не знаем, возможно ли сделать в тех условиях, в которых находится меньшинство. Это, типа, как белый-богатый будет недоумевать, почему черный-бедный не может общаться, как он, поступать в универ, как он, и быть крутым и успешным, как он. Требовать от черного, что он сделать не в силах, потому что белый не жил в пространстве того опыта, в которым жил черный.

— Да все они могут, А’. Не бело-черные, а наши, имею в виду. Все могли бы изменить к лучшему. Просто думают только о себе. Им эти думки о нас нужны максимум только для сбора данных на нашу бомбежку. Им же главное, чтоб шкала бомбежки у нас не превышалась, чтоб дальше спокойно доить. Где-то наебать, где-то показательно кого-то разъебать и все.

— Если ты не был на Луне, то не указывай и не критикуй того, кто там оказался, Б’.

— А', ты их защищаешь или что? Ты же сама всегда против них.

— Я-то да. Просто мы обречены критиковать тех, которые находятся там, где мы никогда не были.

— Ковры, особняки, госбюджет… великое зазеркалье…

— Да не придуряйся, ты понял, о чем я, Б’.

Б’ наливал себе чай и кофе для А’.

— Они запустили столько мигрантов, а теперь получают протесты, с которыми не могут справиться.

— Да, Б’. Зато у нас мигрантов толком нет, но зато к своим отношение как к мигрантам.

— Ну вот поэтому не нужно гадать, куда же попадают люди во власти. В какой же тайный лабиринт, блять!

— Да я говорю об асимметрии восприятия. Че возмущаешься сразу. Они нас более-менее понять могут, а мы нет. Шансов, что они знают, каково нам, все равно больше.

— Да может они и есть те богатые сильные белые, которые не поймут никак, что нужно черным.

— Ты не забывай, что все вышли из одного красного прошлого. Шансы, что жили примерно равно, больше, чем в капитализме. Там хронические и генетические социальные разделения. Наше-то прошлое искусственно же хотело всех ровнять. Поэтому шансы на понимание выше.

— Ну, возможно… Видать, красное прошлое быстро забывается в этом плане при виде денег. Или у тех, кто во власти, поголовно у всех деменция головного мозга.

— А она может быть чего-то другого? — засмеялась А’. — Деменция ноги, кишечника, задницы?

— Деменция головного мозга... — повторил, улыбаясь, Б’. — Круто я сказал?

— Сильно по идее. Красиво… Но память им реально, кажись, отбивает нормально так. А может, и не было никакого красного прошлого. Так же жили, как и ща, просто прикрывались всякой хуйней, чтоб твоя шкала бомбежки не поднималась слишком высоко.

— А ща уже под руинами истории ниче не поймешь, А’. Столько мнений. Все переписывается. Постоянно какие-то разоблачения и фальсификации, и вскрытия этих фальсификаций.

А' отодвинула посуду к центру стола и чуть в бок.

— Мы стоим на берегу большого океана будущего, Б', — дожевывая, сказала она. — И хер поймешь, че там на глубине и вообще за горизонтом. Но эти ебанаты не понимают, что своими бесконечными переписями истории и идеализациями, а потом и деидеализациями тех людей из прошлого и тех времен, они нам берег обрывают. То, на чем мы стоим. Типа, прошлое, ну ваще всего человечества, все прошлое, оно как суша, на которой можно стоять и к которой можно примкнуть. А как примкнуть к суше, если ее расхуярили все? Если из нее они сами сделали какое-то месиво, куда наступишь и сразу утонешь. Ладно, впереди нихуя непонятно, так хотя бы зады не обрубайте, а то вообще нигде не найти твердой почвы. Все, бля, как лава раскаленная, а когда и как застынет — непонятно. Нас скинули просто в открытый океан. Утонем — так утонем, они об этом не думают.

— А, ты как Кьеркегор прям. Лишь бы прыжок веры было куда сделать.

— Ну, реально из-под ног все выбили. Раньше у людей хоть прошлое было, на которое можно было опереться, а ща и это разъебали.

— Много нового же добавляют в прошлое.

— Такими добавлениями вообще в прошлое верить перестанешь. То пустое поле, то, оказывается, поле брани героическое, то нихуя, то куча героев. И вроде круто, но хрен знает.

— Прошлое же как туман.

— Ну вот они и бродят в тумане, как в Сайлент Хилле. Не знаешь, какой монстр там притаился.

А' допивала кофе и смотрела в окно. Б’ ушел в думки от ее слов. На душе у него стало не очень.

— Вот ты говоришь про детей и брак и так далее, а я тебе так скажу, Б’.

— Очнулась? — Б’ поднял ноги от пола и оперся пятками на край стула.

— Тут надо через правовой вопрос выходить, — не реагируя на его вопрос, продолжила А'.

— Согласен, — Б' обхватил руками свои поднявшиеся до уровня подбородка колени.

— Тут проблема в том, что у детей нет права выбрать, рождаться им или нет. Вот в чем проблема, — поставив локти на стол и обхватив пальцами заднюю часть шеи, сказала А’. Выглядела она теперь, как будто сдается кому-то. — Если нет права выбрать, а это отсутствие права выбора еще и способно повлиять на твой потенциал страдания, то это пиздец.

— Да, А', я вот об этом и говорил же вчера, только без права. Просто сказал, что никто не спрашивает.

— Ну да, говорил, я просто ща добавила права. Просто с правом еще как-то лучше эт понимается, — выпуская шею из пальцев и откидываясь на спинку, сказала А’.

— Так любить себя, чтобы, не спросив, заставить человека появиться в этой жизни, просто чтоб была копия или еще че — эт не оч по идее.

— Вот так и крутится человеческая комедия… караваны на запад… — А’, с наслаждением понизив голос и пытаясь произнести это еще с хрипотцой, посмотрела наигранно и задумчиво куда-то в сторону.

Б’ понял, в чем дело, и улыбнулся.

— Прикинь, можно было бы как-то дать право решать еще не родившимся, где родиться, в какой стране, семье.

— Ну, я говорил же примерно такое... — Брови Б' возмущенно поднялись вверх. —Тогда б пиздец дисбаланс был бы. Ща вот мигранты, они ж ломятся в норм страны, и там перекос происходит.

— Но мигранты, видишь же, сдерживаются, все равно как-никак границами, морями, расстоянием, привязанностями. А эти б до рождения… им ваще б пофиг было на это все. Прост выбирали бы и все. Для них-то не было бы границ и морей, и привязанности к культуре какой-нибудь, и там вообще страшно было бы.

— А демократы все равно дураки: запускать ради электората и веса столько мигрантов, а потом плясать под их дудку. — После паузы сказал Б’.

— Ну там все сложно. Сложный вопрос, — А' уложила правую щеку на ладонь в форме подставки.

— Сложный, но зачем такой хаос? Ну они же все знают, у них мониторинг, аналитика, статистика, она шарят, выгребут они или нет, но все равно пускают, а потом не знают, что делать. Потом в миграционном тупике же они, — Б' подтянул подбородок к коленям и закачался в такт своим мыслям.

— Да нам самим бы… со своими бы разобраться сначала. Нам бы этих демократов. Хотя бы таких…

В кухне, пронизанной лучами из окна, они ели, пили чай и кофе. После дорисовали плакат. Дали засохнуть краскам. Спорили насчет фона, но решили оставить белый родной фон. Красное на белом выглядело хорошо. А' поспала еще после обеда и вечером ушла домой. Б' приготовил ужин из чего смог. Читал Джойса. Выбрал из трех книг, принесенных А', первым Джойса. Долго не смог и уснул.

* * *

— Ингредиенты для Уайт Рашена ждут тебя! — парень с улыбкой открывает входную дверь.

— Ну, конечно, сам же никогда не сделаешь без меня, — объятие с укором от еще пропитанной уличной суетой девушки.

— Только ты у нас мастер баланса и дозировок. Поэтому сам не делаю.

Пятничная радость и расслабленность наполняет квартиру. Готовый и уже забытый баннер аккуратно лежит где-то.

— Я выбрал Джойса! — заявление с вызовом в интонации и жестах от парня.

— Ого, не ищешь легких путей, молодец. И как тебе?

Парень и девушка проходят из наполненного обувью и спортивками коридора в вечернюю кухню. Парень сопровождает девушку взглядом по пути на кухню. Ведет ее к месту сборки коктейля.

— Сейчас расскажу, пока ты будешь делать Белоруса.

Девушка, вымыв небрежно руки в раковине на кухне с посудами на дне, подходит к столу и принимается за дело.

— Да… Белорусам сейчас не до коктейлей.

— У них там сейчас другие коктейли в ходу, кажись… — реплика парня под руки занятой делом девушке.

— Сидит как влитой. Корни пустил глубоко.

— Сидит мощно, конечно. С корнем если рвать будут, половина страны, кажись, выкорчуется.

— Корешочки… — как бы себе говорит девушка. — Ладно, лучше расскажи, че там? Как Джойс?

— Слушай, ну реально мудрено написано. Все эти диалоги ладно еще, а вот эти бесконечные аллюзии и потоки. Я не шарю за иезуитские приколы и за эти войны Ирландии и Англии. Да и еще там много всего. Какие-то короли бесконечные, анекдоты их местные. Я реально не гребанул толком вчера. Хотел, знаешь, сразу несколько глав читнуть, а там такие выкрутасы.

— Вот, поэтому не разгоняйся, читай, когда есть силы. И забей, если че-то не понимаешь. Необязательно выкупать все коры и отсылки. Наслаждайся темпом повествования. Этими странными диалогами. Там же много всего и без этой заумной аллюзивности.

Девушка делает коктейль. Парень смотрит за ее руками, летающими вокруг горлышек бутылок и стаканов.

— Ты пойми, что это же текст. Это все равно рассказ. Повествование. И да, это тяжкий текст и много отсылок и так далее, но это все-таки шикарное повествование, и этим уже можно насладиться хорошо. Тебя ща запугают эти все, что перед Улиссом ты чуть ли не Гарвард окончить должен, чтоб все понимать.

— Дублин Тринити! — влезает парень.

— Ну или Тринити, да… А на самом деле кайфануть-то ты можешь и без знаний про Буров и про предательства Ирландии Испанцами, и без коварства Англичан, в истории можешь кайфануть же. Поэтому читай и удивляйся расширению твоего литературного сознания. Это как ЛСД в виде текста же.

— Да, надо так кайфовать попробовать. Но знаешь же, все равно чувствуешь себя стремно, когда не понимаешь. Это как если при тебе шутит компания, а ты не поймешь и не можешь поддержать, типа.

— Понимаю, а лёд где?

— Лед, в первом отсеке, если че, — парень указывает на нижнюю дверцу холодильника.

Девушка открывает нижнюю дверцу холодильника и из первого отсека берет формы со льдом.

— Я сразу как-то и Музиля вспомнил, когда Джойса начал. Хотя у Музиля немного в другом сложность. Там вязкости, что ли, больше, но тоже тяжело. Джойс сложный, но такой игривый, что ли, а Музиль еще и вязкий такой, душный, хз короче.

— Ну, короче, ты даже стартануть не смог за здравие?

— Но мне интересно, ты всегда если советуешь, то топовое, так что я почитаю. Буду прорываться по-любому.

— Я бы очень хотела посетить Блумсдэй в Дублине, — что-то от сожаления проскальзывает на лице. — Эх, была же возможность в Тринити залететь.

— Да и ща есть, че тебе, пять секунд же это все.

— Так Айлтс опять сдавать же, доки эти собирать, там пиздец же список, виза и так далее.

— Английский у тебя на уровне точно выше семи даже без практики, наверное. Ну а доки, там же знаешь, как это все, боишься пиздец, а начнешь собирать, носиться — и раз, вот уже пакет собран, и уже консульство, и все.

— Да сам же знаешь, разпиздяйка я. Другой бы реально в пять секунд бы все замутил, напрягся и Даблин эрайвинг замутил, а я как всегда руинюсь.

— О, феминитив заюзала ты или просто?

— Че?

— Ну, разпиздяйка, — парень делает упор интонации на последних двух буквах.

— Да ты уже в каждом слове с окончанием на -КА феминитивы видишь, емае. Это слово же старо как мир же.

— Ну, бля, ща девахи юзают или слова в мужском роде, или везде это -КА ставят, и я уже не пойму ниче. Есть деваха, которая скажет: «Я разпиздяй», а есть, кто скажет «Разпиздяйка». Да и ты сама тож подпадаешь иногда под эту моду.

— Не, смари. Я, если дело касается разпиздяйства, скажу разпиздяйка, но… — девушка делает акцентирующую паузу, —…если дело касается доктора или водителя, или президента, я не буду говорить докторка, водителька, президентка. Такое я не скажу.

— Ты назвала тогда в баре себя бомжом, когда я платил.

— Бомжом себя могу назвать, но не скажу бомжка.

— Бомжиха же есть.

— Ну, вот бомжиха мне не очень, а бомж норм, тем более это же аббревиатура нет?

— Без Определенного Места Жительства, — чеканит слова парень.

— Ну вот, а аббревиатуры гендерить хз, можно или нет.

— Согласен. Но гендеризация мира идет полным ходом.

— А разпиздяй все равно он в любом и гендере, и мире разпиздяй, хоть добавляй -КА, хоть нет!

Парень и девушка разражаются смехом. Трясясь от смеха, девушка, берет два первых попавшихся стакана в руки. Белый коктейль разлит по стаканам. Девушка дает в руки стакан продолжающему смеяться парню.

— Давай выпьем, во-первых, за всех разпиздяев этой страны, во-вторых, за нашу завтрашнюю акцию, но еще… — девушка отставила указательный палец в сторону от других, сжимающих стакан. — Но еще за то, что мы все-таки какие-никакие, но патриоты с тобой. Остались в стране, а не ливнули. Это героический поступок на сегодняшний день!

— И разпиздяйский! — отвечает парень, снова разрываясь в смехе.

Трясущиеся, словно в паркинсоновских руках, стаканы приближаются к их лицам и скрывают их носы во время глотков, отвлекаемых смехом.

— Но… Мы все еще можем ливнуть все равно, — откашливается от смеха парень. — Такой патриотизм вреден для здоровья.

— Алкоголь вреден с сигами, а это… Хотя да, это тож может подорвать здоровье.

— Менталочку особенно, — парень кружит стакан в руке, создавая водоворот внутри.

— Вот я тебе хоть и говорила, и говорю про патриотизм, но ща уже хз, если честно… Не знаю. У нас это правильнее было бы назвать не патриотизм, а идиотизм.

— Да, конечно! Че, если б ты в Тринити чухнула, тебя бы гражданства лишили бы или родина с лица земли пропала бы? Вернулась бы потом умная на родину. С пивным животом от Гиннесса, да мозгами от тьюторов тех.

— Да, по идее. Тупанула я в этом плане. Да сам видел же: все бежали, все валили, прикрываясь учебой, поэтому мне учеба… Она стала восприниматься для меня не как учеба, а как форма побега, измены какой-то.

— Ее, по сути, большинство так и юзали. Типа предлог свалить и не вернуться.

— Типа, хотят учиться, а на самом деле хотят сбежать, и это, знаешь, так обидно смотреть. Я как этот, вот стою в поле ржи как будто и пытаюсь сдержать этих, кто ломится, пробегая сквозь меня.

— Так там пропасть была же.

— Ну, это да. Там от падения спасал он, а тут получается, не даешь выбежать из поля ржи, которое… — девушка нахмурилась, — охвачено огнем что ли.

— Горящая рожь, да. Поэтому это моральная дилемма. Переубедишь кого-то остаться, а где гарантия, что поле не сгорит и не начнется голод снова, как в тех годах.

— Да, эта моралка не в пользу меня. Но мы вот остались с тобой… — девушка, помрачнев, смотрит в наполненный белым стакан. — А это оставание тут — это все-таки нифига не патриотизм, а мазохизм какой-то. Форма такого святоподобного, но все равно стокгольмского синдрома. Типа, вот мы какие молодцы. А кому доказывать это?.. Патриотизм — это тут мазохизм все-таки. Но мы-то не мазохисты по сути.

— Уехать всегда успеем, — понижает голос и смотрит на девушку парень. — Тринити никуда не денется, да и Блумсдэй тоже твой. Но так теория игр заруинится же, если все будут уезжать. Если и мы свалим еще.

— Да… наверное. Главное, завтра чтоб все хорошо прошло… — вздыхает девушка и допивает до дна.

* * *

Холодное субботнее утро было. Было пасмурно. Дождь прошел ночью.

— Так, ну все, давай доставать.

Перед выходом из дома они запихали баннер в дорожную сумку. Она была вместительная и легкая. Замок разъехался, и появились белые бока крупной бумаги. А’ и Б' достали рулон и стали, отходя друг от друга спинами словно бы на дуэли, раскрывать его. Они пятились, держась за белую материю, и посматривая то друг другу в глаза, то на разворачивающийся в две стороны бутон бумаги. Баннер расправился.

— Поднимаем!

Находясь друг от друга на расстоянии, они подняли руки вверх, зажимая лозунг, застывший красной краской. Пару раз выкрикнули то, что было написано. Много не кричали. От недавней жары не осталось и следа, и аномальные холода, накрывшие город, давали о себе знать их телу. Люди, проходя, смотрели. Оборачивались. Реагировали по-разному. А' словно не замечала их взглядов, возвышаясь над головами и над всем обычным. Б' был более уязвим: часто смотрел в ответ или так пытался не смотреть, что в итоге выдавал себя полностью. Прохожие понимали, что он только о них и думает, и крутили им как могли. В головах у А' и Б' были разные вещи сейчас, но руки одинаково были вскинуты вверх. Баннер немного был наискосок. Через некоторое время они выровняли его положение. А' держала его на уровне живота, зажав края сверху и снизу, а Б' немного ближе к уровню своей груди. Это было хорошее место для акции. Многие видят.

— Уфашаимыи, упирити эта, — мясистые сине-красные формы появились не так быстро, как они ожидали.

— А что это?

— Уфашаимыи, упирити плагат.

— Это плакат?

— Бафдаряю, неметлено, паринь, упири, тай зуда баннир.

— Отдать или убрать? Плакат или баннер?

Напряжение усиливалось. А’ и Б' старались держаться спокойно и приветливо.

— Эй, фы сачем эта делаити? Фам зказана пыла упрадь. Дурага… дурагоф ис сибя ни зтройти.

Плотные тела обступали и душили пространство вокруг А’ и Б’.

— Слушайте, что мы делаем? Мы просто стоим с куском бумаги.

— Эда ни прозта кузок, ни загаваривай мне. Фы знаити, шдо эда падпадаед? Вы в курси, шдо эта идед пат наружение?

— Какое нарушение? Кто вы такой? Представьтесь, пожалуйста.

— Фы сечаз наружаити, ребата. Незанкцианираваный митинк. Эта наружение. Мы в прави ваз задиржадь.

— Мы не митингуем. Мы просто стоим с бумагой… Если я куплю туалетную бумагу в магазине и пойду по улице домой, вы тоже меня остановите?

— Мы художники вообще-то! Стоим со своим ватманом! Всех художников с холстами и ватманами забирать с улиц будете теперь?

— Эта ни туалитная пумага, увашаемый и эта ни фадман, — берет под локоть. Берут сверху за края баннера. Он начинает извиваться, не зная, к кому податься. Остаться в руках тех, кто держал, или уйти к тем, кто начал держать?

— Пожалуйста, не трогайте это! Пожалуйста, не трогайте!

— Фы толшны неметленно эта упрадь, уфашаемые!

Люди видят и смотрят. В отдалении кто-то даже снимает. Никто не приближается, как будто это сафари и нужно смотреть только издалека.

— Мы имиим прафа ваз задиржадь. Зади иго, афармляй.

— Еще раз повторяем вопрос: за что?

А’ и Б' держатся за баннер, как будто от этого зависит их жизнь.

— Незангционирофанный, ни панимаежь чдо-ли?

Красно-синие формы все сильнее, как питоны, закручивают руки Б’.

— Эй, оставьте его! Б’! Оставьте его!

— Мы имиим прафо затержадь!

— Ее доше тафай! Бериде доше гафарю!

Жесткие тела сломили волю А' и Б’. Б' уже был наполовину в полицейской машине. А' покрикивала. Глаза рассеянные. В руке осколок бумаги. Разорванный баннер полицейские скомкали и закинули в машину. А', после заминки с ее сопротивлением, тоже была усажена внутрь. Она ударилась лбом при посадке.



* * *

Вечером А' без сил упала на свою кровать. Она скидывала и кидала подальше от себя вещи, сразу как вошла домой. Быстрее хотелось избавиться от налета на одежде. Налета мощи и тяжести, и грубости, и мерзости сил, завершивших их первый день протеста. Нечего вспоминать эти мучительные красно-синие басовые сигаретные вонючие часы в полиции. А' не хочет сегодня это вспоминать. Лишь бы вот так полежать еще, а потом найти силы и пойти в душ, чтобы смыть уже все окончательно. Глаза были утоплены в первый слой кровати, но не получалось убрать картины сегодняшнего дня из головы. Они вплывали в глаза А' сквозь толщу матраса, через слои покрывала и одеяла, просачивались через закрытые веки.

— Ааааа, — тихо заныла А’, — аааааааа, — усилила громкость А’, — ааааАААААА!.. Суки, суки, пидарасы, суки, бля, блядские, суки менты, мусора, мусоры аааа, — звуки были сдавленными от плотности постельного материала. Ей надо выкрикнуться. Женские кисти, пусть и достаточно мощные, немного опухли. Где-то крутанули, где-то сжали. Она ведь все равно женщина. Мощные женские кисти все равно остаются женскими.

Ее удивила, оскорбила и обозлила легкость исполнения и правдивость исполнения карательного действия.

Вот ты слышишь это постоянно — кого-то преследуют, садят, кого-то крутят, но это как фон жизни идет. Просто на фоне что-то идет — власть и казни. А тут решили практиковать теорию протеста, и фон стал бить тебя. Это как ведущий фоновых новостей из телека на кухне вдруг начинает смеяться над тобой. Над тем, как ты ешь, или толкает тебя, дотягивается до тебя. Это всегда был фон и сопровождение. Женщина из новостей была реальна, но нереальна, а тут вдруг ударила! Такого не может быть. Ведь менты с детства кого-то крутили, вертели, а тут вдруг Том из «Тома и Джэрри» ожил и поцарапал, но уже тебя! Менты скрутили, но уже тебя. Это, наверное, значит, что если телевизионный фон ожил, то, возможно, не он ожил, а ты оказался частью фона. Если что-то из телевизионного фона начинает оживать, то, скорее всего, ты прыгнул к ним. Возможно, люди фоном за ужином или не фоном видели тех же ментов, крутящих и вертящих теперь еще и А’. Для них она часть телемира. Близкого, как террариум. И далекого, как террариум. Какая разница, насколько ты близко подошел к стеклу, все равно ближе уже никак, и всегда можно уйти…

Струи выпирающей, как из мясорубки, воды текли на голову А’. Она смывалась от тяжелого дня водой.

«Я все это знала. Но я не думала, что это так. Это было, но никогда не было со мной. Все можно рассчитать. Но когда случается, все равно ужасно шокирует. Неужели на проверку я такая слабая? Трусливая ты? Трусливая?! Столкнулась, и страшно сразу. Руки, всё затряслось у тебя сразу. Сразу страшно и хочется все бросить. Такого не должно было произойти. Я не должна была почувствовать такое. Эти долбаные фоновые менты с детства крутили, вертели всех по новостям. Они мои соседи, по сути. Зачем? Как я их испугалась? Да, прямо перед глазами встали, и реальные, и такие, как там. Это повлияло, наверное. Это больше влиять не должно. Проспись. Отмойся и проспись!»

После душа обрушилась усталость. Она еле вытерлась, а после провалилась в пустой сон.

* * *

Б’ успел убедить себя в тотальной слежке, начавшейся с этого дня за ним. Шел и оборачивался. Всматривался, не поворачивая головы, по бокам. Зрачки офигевали. Такое делают обычно девушки. Б’ было это непривычно делать, но напряжение внутри заставляло.

— Они за мной теперь. Всё. Телефон на прослушке. Все смотрят. Надо все обдумать, подумать. Мы должны были быть к этому готовы. Это нормально.

Он знал, что он говорит вслух. От проговаривания слов шаг становился ритмичнее. Б’ ускорялся. Ему хотелось быстрее дойди домой. Проверить все. Вдруг уже обыскали все. Или вдруг догонят, словят, изобьют, типа хулиганы, а на самом деле фантомное следствие. Нервы в этом теле были напряжены. Ожидания худшего не сбылись. Квартира была закрыта на замок. Снаружи никаких попыток проникновения. Окна закрыты, все нормально. Он, перебитый этими мыслями и ознобом, ходил по квартире в верхней одежде, то включая комп, то чайник, то открывая кран в ванной. Наконец он разулся где-то на перекрестке комнат и коридора. Уже в носках дошел до коридорного шкафа и повесил легкую куртку. На обратном пути, погруженный в мысли, выпнул в коридор кроссовки и направился на кухню. Там он долго сидел, переходя от страха до смеха. Просчитывал что-то.

«Это должно быть оставлено ими. Ничего страшного мы не сделали. Всё. Припугнули и забыли. Я бы запарился пасти всяких придурков. Ну сказали и сказали. Им это не помеха. Их это не сдвинет и не напугает. Значит и мотивации не должно быть реагировать больше и дольше сегодняшнего дня. Всё. У них там кипишей и без нас достаточно. Скрутили один раз да забыли. Начнешь ходить на работу и спокойно жить, и никто не вспомнит. Узнаваемость часто построена на повторении. Память отшибет им. Столько лиц, столько преступников перед ними, столько невинных перед ними, так что забудут. Адрес затеряется. Данных тоже, помимо моих, стопки целые. Завтра ей сказать, эту идею обсудить, да и успокоиться, да и не повторять такое больше, забыть подальше от себя и всё».

Сидяще-спящий Б’ на кухне под светом в скрюченной, сгорбленной неудобной позе. Он проснется под утро, чтобы дотянуть себя до спальни. В первые моменты после падения на кровать она покажется ему по-новому комфортной и теплой, спокойной и удобной.

* * *

— Повторение! В повторении заложена сила. То, что повторяется, проявляется раз за разом, постепенно отвоевывает себе пространство и право на признание. Хотя бы на узнавание, — девушка немного возбужденно доносила мысль с сигаретой между пальцев.

— Это как у Уорхола. Ну вообще у многих конвейеризация символов, — парень кивая отвечал ей, держа ногу на ноге.

— Да-да. Точно. У нас эта, просто, культура не развита же совсем. Ее нет, — сигарета девушки кружила вслед за ее мыслями на уровне ее головы.

— Единственное, меня пугает первый результат, — немного ссутулившись, сказал парень.

— Потому что у нас эта культура совсем не развита. И момент разгона должен быть дольше, чем одна акция. Я думаю, еще надо попробовать два раза. На третий раз выстрелит. Главное — застолбить себе место в этом поле символов, понимаешь? И для этого и нужно повторение. Что повторяется, то как бы обрастает правовым существованием.

— Ну, давай тогда к началу июня попробуем. Как раз продумаем все, сделаем баннер опять, может, подтянем кого.

— Я не думаю, что нам еще кто-то нужен. Нам нужны люди. Но на акции не нужны. Нам нужны те, кто нас защитят, кто будет о нас писать, нам нужны зрители, в сознании которых и будет это повторение выдалбливать наши образы с тобой. Но еще одна пара рук, держащая баннер, не нужна. Зачем такие излишества? Повторение должно повторять один и тот же символ. И мы, как символы, должны повторяться сами по себе, без привязывания еще кого-то к себе. «Если эти двое появляются раз за разом, то их, может быть, и стоит послушать», понимаешь? Так это работает, наверно…

— Ну, да, по идее, согласен. Мы тоже, оказывается, символы, — посмеявшись, сказал парень.

— Конечно. Все должно быть узнаваемо. Вокруг может что-то меняться, конечно. Может, конечно, кто-то встанет рядом на акции и так далее. Но не мы это активируем. Мы не можем отгонять людей, но сами не должны быть инициаторами размывания наших символов на фоне других.

— Знаешь, по сути мы вообще толком ничего не получили, кроме выговора.

— Ну, я вот что получила, — девушка улыбается, приближаясь к глазам парня открываемым руками лбом.

— Это не специфично. Такое ты могла получить при любой пьянке. Могла упасть с велика или еще че-то. Долбануться лбом — это ж пять сек.

— Бляя, ахах, да, согласна… Теория протеста… — девушка мечтательно произносит это словосочетание. — Теория и практика протеста… Как тебе? Звучит?

— Практикуем, базара нет, с тобой, — парень улыбался.

— У меня есть интересная идея. Всё по концепту. Концепт может вызвать интерес в медиа. Хаос редко выстреливает, если он не концептуален. Хаос гениев, он на конвейер же был всегда поставлен или типа того че-то.

— Ну, будем конвейером штамповать теперь, ура…

— Будем! Да! — улыбаясь всем этим проговоренным мыслям, подтвердила девушка.

— Я все еще продолжаю… читаю то, что ты не осилила, кстати.

— Осилила, но не до конца… — поправляет девушка. — И как тебе дальше Джойс?

— Я чет все-таки не осиливаю пока главу за раз. А если не добиваешь главу, то потом очень тяжко вклиниваться во вторую половину главы.

— Ну, он плотный, да. Лучше реально читать по главам. Они там достаточно крупные и плотные, конечно, но лучше так… Переводчик молодец еще. Это не книга, а просто научная работа у него. Он и столько пояснений дал, и так хорошо, мне кажется, темп выдержал, стили всякие… Переводчик тоже молодец.

— Да и оригинал как научный труд тоже. Англо-ирландский ресёрч, и вообще ресёрч кучи всего.

— И еще переводчик там больше ста комментариев замутил. Он еще залетел в книгу помимо Джойса, но уже со своим ресёрчем.

— Очень много комментариев, конечно. Отдельная книга просто.

— А я вот ваще думаю, что переводчику надо, знаешь, ну, если не равный, то ненамного меньше гонорар платить за работу так же, как и автору. Переводчик-то, по сути, создает книгу по новой. Новый Улисс восстает из Ирландской земли и влезает в русскую шкуру типа. А это заслуга переводчика. Да и по сути я ни слова не читала оригинального Джойса. А переводчика Улисса читала… Да я бы и не гребанула оригинал, наверное. Все эти айриш слэнги и еще чего-то там. Мой инглиш бы сломался бы сразу.

— Жена-то ему, я так понял, изменить хочет. Ну и типа он подозревает.

— Там есть несколько тем предательства. Недоверие и одиночество посреди Дублина, короче. На многих уровнях предательство. Там и религии, и этнические моменты, и независимость, ну и то, что ты вот говоришь про жену. Много всего.

— Ну, я вот читаю потихоньку, в общем.

— Он тоже был изгнанником же. Писал то во Франции, то в Швейцарии вроде. Скитался как мог. Вроде бы переругался с Йейтсом и со всей этой дублинской тусой. Изгнанником был мужик и возмущался родиной, хоть и любил.

— Некоторые думают, что любовь к родине — это не возмущаться, а только восхищаться родиной.

— Это да. Но родина — толстокожая сила, ее и любить можно, и ненавидеть, — морщит лоб девушка. — Базара нет, что когда ты встречаешься с человеком и только им возмущаешься — эт нездравая тема, а родина же не человек… Здоровое, обширное понятие, куда вместятся и наша любовь, и наше возмущение, и наше всё. Главное, наверное, не желать родине смерти, вот это уже неправильно.

— Родина, реально, живет по ницшеанским принципам. Типа, можете делать все что угодно, только не убивать, и я буду становиться сильнее.

— Ну, не факт, что сильнее, все-таки. Ты и правильно приплел Ницше, но и немного нет. Что значит убить родину? Как ее убить?

— Хм, хз, ну реформами дурацкими, внешкой и внутренней политикой, наверное.

— Ну, вот я говорила же про асимметрию. Мы мало что можем сказать точно и понять, кроме своих ощущений, наверное.

— Опять твое зазеркалье как оправдание всего?

— Ну, это есть, сам посмотри, это трансцендер…ой.

— Не надо трасцендеров.

— Ахаха, это знаешь, чел, который переобулся и сменил философские взгляды.

— Да, да. Эти трансцендеры уже везде.

— Ну, тут ниче такого, по идее, но вот термин не кажется тебе немного неправильным?

— В смысле?

— Ну, вот эта приставка «транс».

— А че с ней?

— У меня, знаешь, эта приставка вызывает ассоциации со словами какими-то, символизирующими какое-то превосходство. Типа трасцендентальность или английское значение слова transcend, — девушка проговаривает это слово на английском, — обычно означающее превосходство или еще кучу всего, ну ты понял.

— Типа, меньшинства уязвимые юзают термин, где приставка сама являет собой подавляющий смысл?

— Ну, не прям подавляющий, а смысл превосходства чего-то над другим. Вот это не очень, как по мне.

— Хм, да, кстати, я об этом не думал. Они юзают термин, типа, переводящийся как высший гендер или высшую сексуальность или типа того?

— Ну, что-то да, хотя это же может означать больше как выход за пределы, типа слово трансцендентальный, это же еще и «выходящий за» как бы, а не прям дословно «высший самый», в плане принижения кого-то или чего-то.

— Да, наверное, все-таки это безобидный, в плане дискриминации, термин. Ниче такого страшного. Но если и говорить о меньшинствах, то, конечно, там можно много найти двухстульчатости… Даже не брать эту хуйню с терминологией, а вообще.

— Это большой вопрос, конечно, и очень рисковый. Имеют ли угнетенные больше прав на ответные угнетательные нарративы или, наоборот, должны бояться уподобиться своим угнетателям? — девушка касается подбородка.

— А вот зачастую они уподобляются, просто не хотят признавать или как-нибудь оправдываются. Хотя их можно понять, конечно, и не бомбить на них за это, — парень углубляется в дебри мысли.

— Ладно, дай договорю, короче, трансцендентальность… — девушка сконцентрированно преодолела каждую букву в слове.

— Ооо, выговорила со второго раза.

— Да-да, смотри, короче, власть же, как я говорила, трансцендентальна, потому что ниче не понятно, в какую сферу опыта они попадают.

— Ну, ок.

— Ну и поэтому нам оценить успешность внешки, да и, возможно, внутренки, нереально. Откуда мы знаем, че в мире по-настоящему творится и есть ли деньги на внутренние реформы вообще. Может, чуть расслабимся — и все, нападут или еще че. Там же все скрыто.

— Ну, это да. А яхты и особняки в Европе — это все замаскированный военный флот наш и наши базы секретные под носом противника.

— Ну, тут, конечно, сложно спорить. Но смысл-то все равно остается. Может, внешнее давление такое, что деньги все уходят на борьбу и превенцию от этого давления. На оборону, на всякие полит и военные маневры, типа не до народа им.

— А их детишки в частных школах в Англии — это маленькие, молодо выглядящие шпионы под прикрытием, — продолжал свою иронию парень.

— Я думаю, знаешь, ты убиваешь потенциально интересную мысль своими заявлениями.

— Да я согласен, что давление и извне есть, и куча проблем с другими странами, но нахрена эти дворцы, эти яхты, эти земли, бля, на Западе, когда люди тут наши, их электорат, от голода загибаются. Че это за асимметрия-то такая, что яхту купить за дохуллиард миллионов и пришвартовать ее в Монако или где там они могут, и почему-то им норм, а не дуреть и народ поднять с колен — тут сразу у них асимметрия сразу?

— Бля, ты встречаешь меня самым тяжелым оружием, наверное. Но все же это таинственная область, потому что там очень мало людей было.

— Как и на Луне твоей?

— Не придирайся к словам, камон. Да, как и на Луне. Поэтому, чтобы мы ни говорили, уверенными нельзя быть на сто проц, что вот так, как мы думаем, надо делать это там, в тех условиях, вообще реально ли сделать. Вот и все. Вот и вся моя мысль, — девушка разводит руки в стороны и качает в стороны головой.

— Мысль, базара нет, конечно, но опасная… Молись, чтоб такой вид оправдания они себе на вооружение не взяли, тогда всё и вся будет оправдываться асимметрией восприятия.

— На глобалке эта теория асимметрий работает норм. Ну, реально я не решаю большие дела и не работаю в разведке и так далее, и я, конечно, нихуя такого не знаю на таком уровне. Но я остаюсь вправе говорить о своей боли, о своих проблемах, это же у меня не отнять, понимаешь?

— Денег нет, но это асимметрия виновата! Вы не понимаете! Это другое, это асимметрия! — симулировал возможные ответы чиновников парень.

— Я думаю, ты понял примерно, что я хотела сказать, но просто хочешь кривляться и дуреть. Твое право… Но я знаю о своих проблемах, и я могу о них говорить, но я согласна, что я не знаю всего там, наверху, в элитах, но я знаю свою боль, а о трансцендентальности власти говорю, чтоб ты немного подумал. Мир все равно неоднозначный и не такой стрэйт энд симпл, как многим кажется.

— Теперь вообще тогда непонятно, как понять, когда родина помирает, а когда нет, — парень убрал у себя из голоса иронию и посерьезнел.

— Да, родина, наверное, когда помирает, это сложно заметить сразу, — немного раздраженно ответила девушка. — Она, наверное, долго помирает и от мелочей. Я вот даже после всего этого, что обсудили мы, все равно не знаю, как ее убить и что это значит.

— Ну, скорее всего, да, помирает, если прям помирает, то долго и незаметно, наверное, — парень задумался. — Короче, не стоило мне приплетать сюда Ницше.

— Это да, согласна, — ответила девушка, заглядывая в эмоции парня.

* * *

После серии тусовок, гулянок и слитых полумесячных запасов денег А’ и Б’ сидели на трубе возле своего дома.

— Я просто в ахуе от этих типов. Я просто в ахуе от этих, бля, типов.

— Ты зря с ними в спор вступила, А’.

— Слушай, я не думала, что такие неадекваты есть. Я остолбенела же, ты видел.

— Мне показалось, что тебя они еще спутали с пацаном… Ну, с геем. Я вот поэтому вижу такую реакцию. Почему к нам двоим не прикопались, например, а только к тебе?

— Идиоты!

— Только к тебе, — сочувственно смотрел на нее Б’, — потому что подумали, что ты гей или женственный пацан.

— Они прикопались, потому что они дебилы. И этим дебилам не понравилось то, что я говорю. Мои мысли. Ты-то что молчал? Стоял же рядом, — А’ вскинула на Б' взгляд укора.

А' была потрепана и наполнена до сих пор успокаивающейся, но еще злобной иронией. Б’ был сконфужен, что А’ выглядела опять мужественнее его. Даже в ситуации, где она получила, а он нет, она все равно выглядела брутально и мощно. Очень нежно, но стойко. Через день им уже надо будет практиковать свою теорию протеста. Снова совершать конвейеризацию действий. Ничего не было готово. Были только рулоны ватманов да те краски. Что писать и как, никто не знал. Эта неопределенность увеличивала напряжение.

— Мне стыдно опять, что я не смог защитить тебя, А', — в сокрушении опустив голову, сказал Б’. — Блять, какой же я трус опять! Ты девушка, а хуяришь, как мужик.

— Ну, поэтому меня и отпиздили, — повернув голову к Б', констатировала А’…

Б' замялся и вдруг улыбнулся, хотя не хотел. Отвернулся от А’. Потом повернулся, боясь, что она все же увидела, чтобы проверить точно, увидела она или нет. Она все еще смотрела мрачно на него. Он постыдился своих позывов к смеху на губах.

— Черт! — рот А’ задрожал под пристально смотрящими на Б’ глазами. Темнеющий двор заплыл смехом и звуком скрипящей трубы.

— Прости, прости. Бля, прости, — просил сквозь смех прощения Б’. — Бля, какой же я, ни защитить тебя, ни даже поддержать, — раскаиваясь сквозь смех, причитал Б’.

Он даже заплакал сквозь смех, так ему стало обидно от своих позывов и неправильности всего этого.

— Да прекрати. Я сама смеюсь. Мне самой смешно, Б’, —наваливаясь на него с объятьями, говорила А’. — Мне это все и смешно, и грустно тоже. Мы хорошо погуляли. Го забывать это, м?

— Да, блин, я струсил, я струсил, А', — скрученный по рукам ее объятиями повторял Б’.

— Эйййй! Мне это и смешно же тоже, — А' трясла туловище Б’, связанное ее руками.

— Какой же я все-таки, бляяяя, пиздец, какой же я… — Б’ вскинул голову вверх и в сторону от А', чтобы скрыть свои слезы.

— Их было больше! Если б ты начал быковать, то тут бы мы оба сидели подбитые, — А', смеясь, оправдывала трусость Б’. — Успокойся! Всё! Хватит!

— Нам-то день остался, — отходя от самобичевания и вытирая глаза от слез и смеха, сказал Б’. Он встревожился от скорых дат.

— А я вот, кажется, поняла…

Б’ вскинул заслезившиеся глаза на А’.

— Мы не будем в этот раз ничего писать.

— А че будем тогда?

— Текста же слишком мало будет всегда. Ни один лозунг не сможет отразить нужды людей. Нужды всех не уместить на наши баннеры.

Б' выпрямился на трубе.

— Если попытаться отразить на баннере все, чего хотят люди, то придется накрыть этим баннером весь город. Всю страну. Огромное белое полотно должно застелить всю страну. Каждый клочок земли. И каждый человек написал бы свои нужды и недовольство, — мрачно и мечтательно сказала А’.

— Это как у Борхеса, помнишь?

— Точно, вот откуда эта картина, вспомнила. Там карта была только вроде…

— Да. А у нас белоснежный баннер по всей стране. Красиво по идее, пиздец.

А' и Б' дали самим себе исчерпать внутри все представления, связанные с этим огромным баннером. В головах у них баннер и падал с неба, как огромное одеяло, и застилал страну постепенно, как лавина в замедленной съемке. Миллионы слов, лозунгов, цитат появлялись то сами по себе, то люди писали их, то еще как-то. Так и они, А’ и Б’, наслаждались этой картиной супербаннера.

— Поэтому, Б', — прервала этот момент фантазий А', — мы сделаем пустой баннер. Демократический. В дань уважения каждой невысказанной боли наших граждан.

— Да. Надо же…

— Наше общество пропитано болью, и разве мы… мы не сможем подобрать слова, которые это все отразят.

— И рисовать не надо слова. Краской опять дышать, — дополнил Б’.

— Бля, это пиздец мысль, — все еще осознавая свое озарение, сказала А’. — Ради этого стоило, чтобы мне ебнули.

Опять смех, замешанный с эйфорией и прозрением, заполнил место вокруг них.

— Нас и не повяжут, значит. Ничего не будет.

— Да. Нас и не повяжут тогда. Одной шишкой на лбу меньше.

Они были счастливы, что все так разрешилось. Они придумали супер решение.

— Тогда завтра вырежем форму баннера, и все.

— Завтра можно опять забухать, значит?

— По идее, можем, — подытожила А’.

А' и Б' сидели и болтали до глубокой ночи. Им не страшно было проснуться вялыми на следующий день. Вся работа уже почти была сделана.

* * *

Пасмурное утро после дождя было холодным. В город неожиданно пришли аномальные холода, и от недавней жары не осталось и следа. А’ и Б’, застегнувшись на все молнии и пуговицы, разворачивали длинный пустой плакат. Из их ртов шёл пар. Белая материя натянулась между их рук и подрагивала на ветру. А’ и Б’ переминались с одной замерзающей ноги на другую. Первые люди, наткнувшиеся взглядами на эту акцию, удивленно смотрели. По плану А', им с Б’ надо было максимально скрывать эмоции. Не показывать, как и их плакат скрывал и не показывал. Некоторые люди, замечавшие их, снимали на телефоны. Некоторые улыбались. Некоторые, с плохим зрением, присматривались, думая, что зрение в очередной раз их подводит. Многие старались пройти место акции быстрее, чем другое пространство на пути, словно бы это место опасно. Некоторые пробегали даже, как перебегают пешеходный переход на грани конца зеленого света. Люди не торопились задерживаться рядом с этим местом, словно оно прокаженное. Вскоре приехала машина. Из нее, осматривая стороны и сканируя пространство, вышли полицейские. Они начали свое движение к А’ и Б’.

— Здравствуйте! Мы стоим без ничего. Без надписей, — сыграла на опережение А', улыбаясь полицейским.

— Таг, зрасу сапирай их, афармлядь там будим ужи на мести!

— Тут ничего не написано же! — отбиваясь от рук, удивлено проговаривала А’.

— У нас ничего нет! Это просто бумага белая! Отпустите! — пытаясь выкручиваться, приговаривал Б’.

Сине-красные формы уставились на плакат.

— Это просто бумага, на которой ничего не написано, не волнуйтесь, пожалуйста, и уберите руки, — с мягким напряжением в голосе сказала А’.

— Тут пусто, и это не призыв, это пустая бумага, — добавил начавший дышать быстрее обычного Б’.

— Сапирай, сапирай! Зкручивай, езли запративление акасываитса! — говорил главный мент своим подчиненным.

— Да подождите же вы! Тут нету ничего, за что вы нас вяжете?

— Неболошено туд!

— Что не положено?

— Незангционирофанный… незангционнирофанный зпор!

Менты впивались глазами в А’ и Б’ и следили за их каждыми скованными нервами движениями.

— Что нам санкционировать, у нас просто бумага и мы стоим. Мы ни сказали ни слова и ничего не написали же.

— Уфашаемые, дефужка, барень, — главный мент заглядывал в глаза А’ и Б’, — масги нам ни будриде, бройдемьде з нами, ни нушно акасыфать забрадивление, фам од эдого лучже ни будед.

— Вы угрожаете нам?

— Ми ни уграшаем, ми фас бредубреждаем, фы нарушаиди, бройдемте з нами, ни аказыфайте забрадивление.

— У нас ничего нет! И задерживать вы нас не имеете право!

— Мы просто стоим и ничего не декларируем, ни к чему не призываем, а вы нам угрожаете!

— Таг, рижили бридурядься, догда ми фынушденны фас садершать!

— Да не мы придуряемся, а вы, скорее всего. Мы вам говорим и спрашиваем вас, за что?

— Вы даже не представились, не предоставили документы, куда вы хотите нас увезти и кто вы такой?

— Уфашаемые, ни брафацируйте и ни озгорбляйте затдрудникоф бри изболнении!

— При каком исполнении?

— Мы ничего не нарушаем, и мы никуда не пойдем!

— Задершифаем их, тафайте, видиде их, афармлядь там пудим ужи на мести!

Менты молча, неумолимо, плотно, широкоплече и сурово, как бациллы, тут же прилипли к А’ и Б’. Воля их тел подчинилась полиции. Плакат в ходе задержания был разбит ударом сверху одной из пухлых ментовских рук. Скомкан и сжат в руках, как переломанный шар. А’ и Б’ быстро и без суеты запихали в машину. На пути к ней они все же немного нарушили концепцию солидарного молчания и выкрикнули несколько требований и несогласий. Некоторые люди снимали процесс задержания на телефоны, но большинство давно ретировалось. Через пару минут пространство акции затихло. А еще через несколько минут зажило прежней жизнью. Машина полиции рассекала влажный воздух города. На заднем сиденье А’ и Б’ были сплющены крупным и твердым телом полицейского. На улице начинало теплеть.

* * *

— Ну, вот же, смотри.

— Бля, пурпурные прям.

— Да. Вот этот прям как будто глубина бывает же.

— Темный?

— Ну, как глубина показывается на картах. Темнеет, когда к центу идет.

— Да. Марианская впадина на руках.

— У тебя вот нет такого вообще. Все чисто. А я вся синяя.

А', сокрушаясь, смотрит на руки Б’, а потом на свои. После пересмотров на руки друг друга и друг другу в глаза они смеются. Смех нарастает из глаз, а потом вырывается изо рта и хочет вырваться из тела, из груди. Тело бугрится. А' вцепляется в руку Б' и трясется от смеха, закрыв глаза.

— А', ты синющая после полиции, просто синяя баба.

— А ты свежачком, как всегда. Ручки, как у младенчика.

— Я их попросил бы сжать сильнее или, знаешь, эту намазать, типа чернил, для отпечатков типа.

— Ахах, намажьте, чтобы эта не возмущалась, да?

— Ну, лучше так, чем потом твои возмущения слушать. Скрутили руки, да и ладно.

Эта фраза вдруг заставила на секунду А’ перестать смеяться и бросить быстрый взгляд на Б’. Он не заметил и, смотря куда-то вперед, продолжал улыбаться. Замявшись, А' вернула себе улыбку, но уже более сдержанную.

— Бляяя, ну живется нам заебись вообще-то. Даже с руками этими смеемся… А че смеяться… Не пойму… — нахмурив брови, сказала А’.

— Помнишь, говорили о патриотизме?

— Патриотизм и идиотизм…

— Да, ты говорила, что патриотизм — это мазохизм еще, но сказала, что мы-то не мазохисты и так далее.

— Ну, да.

— Но, бля, если посмотреть на твои руки и вообще вид, — Б’ смотрит на руки А’, — то можно тебя принять за мазохистку ща.

А' промолчала, и Б' стало неловко за свои замечания.

— Если хочешь, пойдем ко мне. Выпьем чего-нибудь.

— Да руки болят и устала все равно. Я к себе лучше. Я уже не пойму, от кого я хапаю. От ментов или от быдланов.

— А какая разница-то, милая? — вздох сожаления и взгляд Б’ на А’.

— Это все генетическая болезнь, Б’. Это во всех нас. Кто имеет чуть больше сил, подавляет. Я получила от ментов, получила и от гражданских пидаров еще. Какая разница, они тоже менты по своей сути.

— Ну, среда же… Среда все-таки такая.

— Равнодушие и насилие. Эти завтра меня еще осудят, эти же, кого защищали. Ото всюду придет, эти все и не только власть, — опущенная голова и тяжелые мысли.

Б' молчал. Ему показалось, как будто «эти» касаются и его.

— И от кого ждать защиты? Убыточное дело. Ты всем рискуешь, а над тобой либо поугарают, либо отпиздят, либо пожалеют на расстоянии безопасном.

— Не переживай, А’. Мы делаем и за себя тоже. Мы-то сами себя куда предадим? Нам некуда самих себя предавать-то, — улыбка в попытке найти отражение у А’.

— Да, Б’. По сути так и есть. Свобода слова нам тоже нужна. И честность вся эта. Все нужно и нам тоже…

— Конечно, А’. Это наше дело все-таки…

— Да, бля, я просто вспомнила, как те подошли. Придурки… Даже если я пацан, какая разница, нахуя так вести себя? Пацан и пацан, че такого? Они же навязывают сами. Разницы не вижу. Тот в фуражке мерзкий и та гопота… Но согласна, что дело это такое. Это и мы сами, и нормальные люди. Для всех по сути…

— Да, родная.

— Просто все мы носители этой хуйни. Это нужно признать. Там, где власть, там чел превратится в горлума или смеагорлума, ну понял кароч. Это как с бухлом. Тормозов нету у большинства. Коснулся власти — и все, пропал пасан, бля. И все, кто ее хоть немного получает, склонны сдуреть. Вот так вот, Б’… — А’ вела пальцем вдоль контуров своих синяков.

— Да… Со всех сторон замануха идет.

— Эти за акцию ебануть готовы, те пидарасы готовы меня отпиздить за то, что спутали с пацаном, бля.

— Ну, с геем больше.

— Ну, бля, а че, гей не пацан, что ли?

— Ну, да, да, я понял. Сорри…

— Какая разница, гей я или женоподобный, или еще кто, но нет, блять, надо было воспользоваться положением и подавить, бля… Опять они у меня перед глазами теперь, — А' дрожала. — Бля, зря ты этих… их мне напомнил ваще.

— Извини, они тоже перед глазами у меня… Пиздец…

— Это помнишь, как Тедди сказал, что ему не повезло родиться в США, потому что там нереально стать бодхисаттвой? — помолчав, спросила А’.

— Да.

— Ну, так может нам хотя бы в этом плане повезло родиться тут, в этом бесе и заднице.

— Я как-то с этой точки не смотрел даже.

— Ну, вот посмотри. Тут-то такая срань, что бодхисаттвой стать очень хорошие шансы.

— Мучеником, наверное, больше, а не бодхисаттвой…

— Этим тебя сделать могут тут… И мучеником, и еще каким хочешь. С этим тут легко. А вот бодхисаттва — это же все-таки личностный порыв. Это другое уже…

— Наверное, тут мученики и юродивые… А вот бодхисаттв я не видел.

— Да и юродивые тут долго не живут. Там из них знаменитостей делают сразу и так избавляются от них, а тут просто…

Б’ дальше только кивал, вздыхал, тянул тихо слова согласия, давал подкурить, да и все в принципе. Они еще посидели немного, а после разошлись по домам.

* * *

Жизнь А’ и Б’ никак не изменялась ни в лучшую, ни, к их радости, в худшую сторону. А' продолжала много читать. Строила планы. Смотрела новости. Ситуация никак не изменялась. Работодатель Б’ попросил его подождать еще пару недель, пока освободится место. Времени у них было много.

А’ и Б’ шли по утренне-свежей улице.

— Во Франции-то вон че творят! Видела?

Б' протянул экран телефона. А' отпрянула, как будто то, что она видела, было ей неприятно.

— Ну, блин, дай я посмотрю сама. Постоянно экраном в лицо прям мне.

А' взяла телефон и продолжила смотреть.

— Нашим такое никогда не позволят. Люди молодцы у них. А за что?

— Там за налоги вроде.

— Нее, за налоги у нас еще не приучены выходить, — сосредоточенно улыбаясь, сказала А', не отрываясь от экрана.

— Ну, мы учимся хотя бы так.

— Мы-то да… А другие?

— Повторение же, сама говорила.

— Я бы на работу вышла бы. Но пока тишина, да и не ищу толком.

— Я вот уже скоро выйду, надеюсь.

— Да, ты говорил… У них сильная воля. У нас теории игр все скатываются в негативные результаты. Или просто сами виды теорий игр негативные. Они у нас разрушающие возможность социально слаженной работы, — отдавая телефон, сказала А’.

— Ты мастер акций, А’. Это настоящее искусство — то, что ты придумала. Я вот так смотрю на это все и реально офигеваю.

— Ну, главное, чтобы люди тоже заметили это искусство.

— Ну, уже, на самом деле, обсуждают же, говорят.

— Да мы просто, знаешь, кажется, интересная история для этих. Вот и говорят. Всем на суть по барабану.

— Ну, хотя бы что-то.

— Не знаю, Б’. Эти их шутки и наебки мне не по душе. Даже новости рассказываются, как фольклорные сказки или пресловутые анекдоты, рождающие стереотипы. Все через это подается.

— Так нас-то не по новостям же.

— И, знаешь, все косяки превращают в нацгордость. А все заслуги конкурентов — в идиотизм.

— Ну, интонации решают, А’.

— Да. Лучше вместо аналитики рассказать анекдот про хитрости, глупости и коварности, и все.

— О нас нам еще анекдотов не хватало.

— Надо будет — придумают, не переживай.

— Ну, хоть поугараем.

Они шли по потихоньку наполняющейся людьми улице. Машин на дороге становилось больше.

— Людей много будет все-таки, — замечая это, сказала А’.

— Ну, как и планировали.

— Праздник все-таки, да и погода хорошая сегодня. А то как выйдем на акцию, и обязательно дубак сразу.

— Давай перед началом покурим?

— Ну, дорогу перейдем и там, не доходя, покурим.

Перейдя дорогу, Б’ достал сигареты. Погода начинала портиться. От утреннего солнца постепенно не осталось и следа. Они курили, молча поглядывая по сторонам. Они наблюдали, как пустое пространство перед массивным зданием, несмотря на похолодание, постепенно заполняется людьми. С разных концов этого пустого квадрата площади тянулись к центру люди. Докурив, А’ и Б’ двинулись уже в заученное ими место, которое немного возвышалось над общей линией площади. По пути сквозь уже собирающуюся толпу они заметили на себе несколько взглядов. Некоторые люди уже начинали их узнавать. Пройдя мимо людей и заняв возвышенность, А' и Б' повернулись лицом к крупному серому зданию. Фасад и окна были равнодушны к ним. А’ и Б’ переглянулись и с улыбкой на лице подняли вверх руки, как будто держа что-то над головой. Их молчаливые застывшие позы были окружены движениями множества тел. А’ и Б’, зажимая в руках над головами пустоту, сверлили взглядом здание. Их рты уже были зажаты. Улыбка исчезла, погрузив лицо в сосредоточенное напряжение. Недоумевающие люди вглядывались в их фигуры. Всматривались в руки, зажимающие пустоту. А’ и Б’ выглядели странно. Кто-то посмеивался. Кто-то внимательно всматривался. Но вскоре общее нарастающее веселье и музыка, заигравшая на всю площадь, забрали интерес людей от держащих пустоту к себе. Но за этот короткий промежуток времени интереса к А’ и Б’, видимо, новость о них дошла далеко за пределы их нахождения. Вскоре А’ и Б’ увидели сине-красные округленные конструкции на чьих-то головах, разрезающие пространство волосяной и кепочной толпы. Струйки фуражек тянулись с разных сторон по направлению к ним. Наконец преодолев последние тела, люди в форме ворвались в их личное пространство.

— Апустити руги, увашаимые! Чдо фы делаити? Эта фы опать? Девужка, апустити? Баринь, руги!

— Что мы делаем незаконного?

Руки Б’ со всех сторон тянули вниз.

— Фам ни палошена туд. Фы наружаити. Апустити, девужка, доше. Апускай, каму гаварат!

— Мы ничего не сделали, — говорил Б’, пытаясь оставить руки вверху.

— У нас ничего нет в руках. Смотрите! Они пустые! Что вам еще нужно? — продолжая тянуть оставшуюся свободной правую руку вверх, говорила А’.

— Девужга, ни запративляйтезь! — со всех сторон толкая животами, грудью, плечами, коленями, задницами и козырьками, говорили сине-красные голоса.

Веселье и музыка так и держали внимание многих людей, но те, кто были близко к А’ и Б’, наблюдали уже за ними.

— «Это что за, бля»

Люди эти держались с опаской, отстраненно, но продолжали смотреть за развитием событий.

— «Отойди, отойди оттуда»

Вокруг этой небольшой и неловкой борьбы за руки постепенно собиралось зрение все большего количества людей.

— «А че случилось, ты не видел?»

Вскоре руки А’ и Б’ были силой опущены и скручены за спины. Их вели через живое пространство.

— «Бля, а че…»

Сконфуженных и разгоряченных. Их вели сосредоточенные, хмурые, бушующие плечами и голосами, резко смотрящие люди.

— «Ты понял из-за чего? Драка, что ли?»

Они аккуратно и временами жестковато расталкивали себе дорогу от наблюдающих тел.

— «Начали крутить просто их… Я не понял»

Весь их путь был усыпан вниманием и взглядами тех, кого они отстраняли, и тех, кто слышал голоса ведомых.

— «Это протестующие, что ли?»

Весь путь через толпу А’ и Б’ выкрикивали просьбы отпустить их. Кричали ради людей вокруг, а не тем, кто их держал.

— «Да не ввязывайся, ну нахуй это»

Надеялись, что они услышат.

— «Они акцию сделали какую-то, скорее всего»

Кричали и требовали для них.

— «Ты видел, какая у нее рожа? А этот разнылся или че, видел?»

Просьбы и требования застряли между вещами и голосами толпы.

— «Снимай, снимай этих»

Еще они остались в осторожно, а потом и нагло снимающих телефонах.

— «Кто-то перепил, по ходу»

Когда плотность толпы поредела, А’, вскинув и протиснув взгляд сквозь массивные спины и плечи ведущих, увидела машину.

— «Менты ебнулись окончательно»

Когда ее заталкивали на заднее сиденье, она сильно прижала голову.

— «Пиздец, как будто террористов ведут»

Через мгновение на ее бедра свалился закинутый в салон Б’.

— «Бля, уже и праздник не обходится без посадки»

Двери открывались и захлопывались.

— «Бедные детишки, совсем юные же»

Они тронулись.

— «Я ничего не понял»

Автомобиль уезжал все дальше от наполненной праздником и снова залитой солнцем площади.

* * *

— Я з фами па-харашиму ни буду гаваридь, щинки пля! Фы я дак бонял завзсем ат руг адпилизь? Зафзем здрах падеряли? Ща б атписдил туд прам! Ахуели савсем черди! Фы папудали паходу? З фами тагда па-харашиму абажлизь! Не панатна, да? Нада расзъибадь иминна вас, зученыши? Двари пля. Упил бы зразу на мести бидаразоф! Бавезилилзь пля? Везело фам пля? Ахуефжие морты… Гуда фы леседи? Фы каму ходиде даказадь? Тумаити за ваз гдо-до бойдед? Гдо-до саздубится? Пиздюлей палучита, зуки! Фы атсюда ни выйдити уже! Эда зрог, блять! Фам реальна писдец назтупил, гавнаеды! Че, пля, напегались? З первава-втарова раза не боняли? Ахуели, зуки епаные, пля, черди, пля. Бачему даких зразу нильзя расъепать на мезте? Зуки, фас дронь еже фони бодом ботнимедся! Гофно пля фы… Узтроим вам шиснь! Атзюда уже зразу на нары палетити! Даким дуд пыздра грылья абламывают, зуки! Нахапаетесь тут, плядины! А можит разъебать фас нада броста зейчаз? Броста аформим ф гонце каг незчаздный, и нигдо ни пригобается! Че, пля, зтражна падыхать, дфарь? Фы, Дфари, хапнити дуд жисни! Загроим фаз натолга, черди! Аппазиции не будид бри мне дуд! Дагих пидараф, гто бутид передь, буту газидь лична! Зуки, бля… Заибети, черди… Э! Че зазнули чдо ли дам? Сапирай их, нахуй! Види их нахуй атсюда! Увади! Загидывай! Авормим сафтра падом… Писды всдавидь абоим, пля… Чдоб, пля, хадидь не магли нармальна пля… Нахуй их з глас атзюда!..

* * *

«Ахах дебилы бля… А кто такие это?.. Это креативно, нет?.. Люди серьезно страдают, а они кривляются!.. Вот из-за таких дебилов нам чуть не сорвали праздник!.. И ведь не ленятся же менты… Баба здоровая, как мужик, пздц… Все им мало крови людской... Этот, бля, как гомосек выглядит… Цирк уехал, клоуны бля…Уроды какие-то… Я был там сегодня… А нахуй их забрали то?.. ЛОЛ!.. Доигрались, а ведь не первый раз уже творят это они… Остановите всё, я ливаю… И это наша оппозиция)))… С таких-то че взять… Потом родителям их проблемы будут же…Бедная девочка… Идиотская молодежь… Пизда им, кажись… Посыл-то правильный, да вот глупо сделали всё… Это центровская площадь?.. Одни из немногих, кто не отмалчивается, и то вяжут… Где это произошло?.. Сука, угораю!.. Эти дети — наша совесть… Бездельники! Людям отдыхать мешают!.. Сломают же им жизни… Глупые… Креативненько придумали, однако… Умишком не блещут… С таким лицом только бунтовать… Ну хоть кто-то неравнодушен за страну… А в чем суть-то?.. У них будущего нет тут… Почему-то мне стыдно за них… Что это за высер такой?.. Да когда уже это прекратится уже!.. Уже до чего довели, люди боятся нормальную акцию сделать… А за что их-то?.. На молодых только надежда…Посреди праздника поднасрать надо было им… Толстуха бля… И это герои современные? Молодцы, что привлекают внимание… Ебанутая молодежь сейчас пошла… Дно пробрито или еще есть куда падать нам всем?.. Их в Испанию надо к стыду местному послать… Эту я видел где-то… А старики так и будут помирать покорно((( Ну это уже вообще ни в какие ворота не лезет… А за что, бля?.. Свободу ребятам! На контрасте они, конечно, выезжают… Такая баба… А вы так и продолжайте сидеть на кухнях… Целый батальон бы еще спустили на них… Очень женственная она… Да и он тоже ничего;) Менты черти!.. Наш покой оберегают… Ментов так нужно, а не этих молокососов… А раньше такое бы и в голову никому не пришло… Умницы!.. Сууукккииии!.. Я видел этот кипишь же… Они повисли прям на этом бедном пацане… Долбаная пропаганда… Все против народа…Гомосеки бунтуют… Так если не молодые, то кто, Пушкин, что ли?.. И никто не впрягся за них… Куда всё катится… Толпа баранов стоит… Супер-ребята!.. Животные... Вот тебе и полиция… Да ебнутые какие-то… Сколько мужества нужно для такого, что они сделали?.. Стыдный протест или что это?.. Жалко…Молодцы ребята!.. Безделье че делает… В школе недоучились и бунтуют теперь…Псевдоинтеллектуалы вылезли на площадь… Че там с ними потом-то случилось?.. Провокаторы… Люди уже отчаялись совсем… Да этим просто нечем заняться…Менты — не люди… Я бы сам таких бы отпиздил… А мы только ворчим… Они просто стояли… Всё просрали мы… Девушку очень жалко… Сколько этой дуре и этому придурку заплатили за акцию?.. Всевышний видит все несправедливости…Довели народ… Поделом таким… На мои налоги такой бес творят органы… А остальные как стадо стоят… Пиздюки… Мусора — позорники!.. Сами себе проблем нажили… Ахазах, просто вся страна в одном кадре… Пиздец…»

* * *

«Милая, А’, сейчас только выпала минутка написать тебе. Поделиться. Вспоминаю тебя, конечно. А ты? Как ты? Напиши ответ. Тут, знаешь, это помогает. Дни проходят монотонно, но медленно. Иногда устаю. А так - условия хорошие, конечно. Кормят хорошо. В целом меня все устраивает. Знаешь, когда вернусь, прочту все, что ты мне советовала. Жалею, что не читал раньше. А сейчас не получается. Много чего вспоминаю и улыбаюсь всегда. Постоянно улыбка, когда тебя вспоминаю. Вот. Расскажи, чем занимаешься. Дни тут жаркие. Я очень загорел. Поддерживаю тело в тонусе. Когда вернусь, хочу сходить с тобой во все наши любимые места. Господи, как я хочу Уайт Рашн. Донеры на районе те замечательные с халапеньо. Рамен, лагман, сидры, Гиннессы. Как вспомню всё это… Скучаю и по твоей еде. Да-да. Будешь ща смеяться и отрицательно кивать, но это да. Я же всё помню. Говорю правду. Твои голубцы и штрудели стоят того, чтобы их ждать. Приготовь это, и съешь за меня. Мне будет сытнее от этого. Ты просила рассказывать об условиях содержания. Тут все хорошо. Замечательно даже. Уютно, как в кукушкином гнезде, знаешь же. Очень, на самом деле, весело. Чувствую себя иногда бравым солдатом Швейком. Настроил график себе наконец-то нормальный. Здоровый сон. И ранний подъем. Физически окреп. Не подумай, я не стал качком, просто чувствую себя тут здоровым. Единственное расстраивает, что мало читаю. Вот бы перед отбоем перед сном почитать часок. Эх, где я был, когда мог читать. Правильно, гулял с тобой, конечно. И знаешь, это время сплошное наслаждение в моей памяти. Еще тут я бросил почти курить, хотя иногда покуриваю. Уинстон, которые смит слим, знаешь же такое. Иногда делятся сигами ребята. Очень все дружелюбные. У меня казарма номер шесть. Как в день твоего дня рождения. Совпало так. Вот такие совпадения. Тут и строго, и справедливо все. Дисциплина — та вещь, которой давно мне не хватало. Понимаешь сама ведь. Помнишь меня же. Ну, в общем, живу. Помню тебя каждый день. Это помогает тут. Жду возвращения. Встречи жду. Еще раз скажу, что у меня все хорошо, не волнуйся и не переживай. Понимаешь меня все-таки же и знаешь меня. Так что все будет хорошо. Не переживай и жди меня. Готовься к туру по всем нашим местам. Сильно не скучай и знай, что я скоро вернусь. Обязательно вернусь. Так что увидимся. Сильно не меняйся, пожалуйста. Вот это посчитал важным сказать. Хочу, вернувшись, увидеть тебя такой, какой я тебя знал. Надеюсь, так и будет. Рассказывай больше, как у тебя дела. Где детали, Лебовски? А то все равно новостей мало, и интересно послушать от тебя. Ты всегда умела рассказывать же. Мне пора. Жду и скучаю. С любовью и всякой мерзостью, твой кент Б’!»

А' дочитала текст, шмыгая носом. Шмыгала стенками носа, чтобы не потекло. Салфетки были не на столе. В выдвигашке в кухонном шкафу. Читая, она не хотела отвлекаться. Редкая роскошь — переписка с Б’. Редкая на сегодняшний день. Она встала и пошла в ванную. Высморкавшись и умыв лицо прохладной водой, она вскинула голову и убрала прилипшие от воды волосы с лица и лба. Смотрела в зеркало. Присматривалась пару секунд к своему отражению. Не стала вытирать руки и лицо полотенцем. Вернулась на кухню. Достала салфетки наконец, из выдвигашки. Кинула на стол. Пачка упала на стол. Скользнула из-за легкости и надутости и остановилась на краю, чуть не соскользнув на пол. А' схватила пачку с края стола и кинула снова на центр. Ударила сверху по надутой герметичной упаковке салфеток. Произошел взрыв. А’ выгнула рот, напрягая подбородок и опуская уголки рта к нему. Чуть задышала громче. Ее пряди волос заколыхались… Ужин готовила, гремя посудой. Кидая грязные приборы в раковину специально, чтоб был шум. Грубо перемешивала. Грубо накрывала крышкой. Схватывала указательным и большими пальцем крутилки на плите. Приготовив ужин и вывалив его в тарелку, она уронила часть еды. Тарелка была плоской, и А’ не рассчитала наклон, когда перекладывала еду… Она застыла в полуприсяде, желая собрать то, что уронила и не желая тратить время на отставку тарелки в руке. Словно бы ее кто-то резко убедил, по-всякому оскорбляя и приказывая, она резко выпрямилась, поставила остатки еды в тарелке на край плиты. Взяла со стола салфетки, вытащила несколько штук сразу. Нагнулась снова и избавила пол от еды. После выкинула, зажимая пятерней немного пропитавшиеся уже жиром салфетки в мусорку. Потянулась к шкафу над раковиной, чтобы достать тарелку поглубже. Все это время, как будто ее кто-то обижал, критиковал, корил за все, что можно. Такое у нее было лицо. Делала она все быстро и напряженно. Еда была переложена в глубокую тарелку. Стук всего этого стих, как только она села за стол. А’, жуя, нажала на кнопку на чайнике, чтоб вскипел заранее. Она хотела кофе после еды и покурить... После еды, вставая из-за стола, она почувствовала, как кольнуло по краям поясницы. Болело несколько дней до этого, а теперь снова. Посуду свалила в раковину и решила не мыть. Выйдя на балкон с кружкой кофе и пачкой сигарет, А’ в первую очередь поспешным движением поставила полную кружку на подоконник. Запястье теперь неприятно тянуло из-за любой нагрузки. Она обхватила запястье пальцами и медленно наклонила вниз, а потом немного вывернула вверх и резко, словно обожглась, отпустила. Оставив запястье в покое, она взялась за сигарету. Достала из пачки, захватив губами. Пошарила по карманам в поисках зажигалки. Вспомнила о карманах куртки, висящей в коридоре. После этого ее взгляд сразу вернулся на подоконник, где стояла кружка. На подоконнике лежали спички. Держа сигарету в углу рта, А’ чиркнула спичкой. Вспыхнув, она сразу затухла от вечернего ветра. А’ попыталась подкурить еще раз, сделав колодец из рук. Ничего не вышло, и вторая спичка тоже затухла. А’, выкинув ее вниз, зашла спиной в комнату и новой подкурила там без ветра. После этого выпрыгнула обратно на балкон. Простояла там минут десять, неспешно докуривая, а потом допивая.

* * *

Солнечное утро слепило глаза. Наконец-то погожий летний день. Постепенно температура росла, и приближающаяся с лучами жара забиралась под кожу.

— Так, ну все, давай доставать, — сказала негромко А’.

Она, перед выходом, запихала баннер в дорожную сумку. Сумка была вместительная и легкая. Замок разъехался, и появились белые бока крупной бумаги. А’ достала ее.

— Поднимаем! — прошептала А’.

А' повернулась лицом к крупному серому зданию. Фасад блестел и переливался от заливающего его светом солнца. В окнах мелькали фигуры людей, выглядывающих и с интересом смотрящих на А’. Она подняла руки вверх, зажимая лозунг, застывший красной краской. Пару раз выкрикнула то, что было написано. Много не кричала. Люди, проходя мимо, смотрели. Оборачивались. Они поднимали кулаки вверх и улыбались А’. Она смотрела в ответ и тоже улыбалась им. Баннер немного был наискосок, так как ее запястье побаливало еще. Это было хорошее место для акции. Многие видят. Нежное утро обдавало теплотой. Девушка, расстегнувшись, разворачивала длинный пустой плакат. Белая материя натянулась над головой в ее руках. Первые люди, наткнувшиеся взглядами на эту акцию, удивленно смотрели. По плану А’ не надо было скрывать эмоции от прохожих. Люди снимали на телефоны. Улыбались. Некоторые, с плохим зрением, присматривались, думая, что зрение в очередной раз их подводит. Покурив, А’ прошла сквозь большое скопление людей. Она чувствовала плечами и спиной одобрительные хлопки и постукивания. Кто-то говорил приятные слова. Люди хвалили и выражали восхищение. А’ шла сквозь шумную толпу к холму… Стоя на возвышенности, А’, вскинув руки и сжав воздух, была видна всем вокруг. Люди одобрительно кивали, кричали, поднимали руки вверх, сжимая воздух. Из окон огромного здания перед площадью поднимались сжатые кулаки. Доносились окрики А’ по имени. Скандирования ее имени. Воодушевленная этим, А’ еще раз пробежалась глазами по площади, наполненной людьми, и по окнам здания. Она хотела обхватить взглядом всех. Никого не оставить без внимания. Люди, словно каждый до единого, почувствовав ее взгляд на себе, стали синхронно с короткими паузами скандировать ее имя. Теперь все люди вокруг нее в едином порыве произносили ее имя. Это был гром единения. Шум толпы. Ритм воодушевляющей барабанной дроби.

А’ проснулась от резкого шума. Она лежала в кровати. Комната была местами разрезана вторгнувшимся холодным лунным светом. В дверь кто-то продолжал громко и непреклонно стучать…