Россия, которую мы нашли

В этот поздний ночной час, когда двадцать парней в красной форме, мокрые от пота, обнявшись, в полное горло пели наш гимн, страна волшебно менялась, словно любовь, как огонь, вытапливала из нее всю мерзость

В то мгновение, когда шайба, пущенная Ильей Ковальчуком, вонзилась в сетку канадских ворот, я вскочил, и завопил, и подпрыгнул, и помчался сломя голову. Топот моего бега слышали все этажи нашего дома, а мой бессловесный вопль закрутился в...

В то мгновение, когда шайба, пущенная Ильей Ковальчуком, вонзилась в сетку канадских ворот, я вскочил, и завопил, и подпрыгнул, и помчался сломя голову. Топот моего бега слышали все этажи нашего дома, а мой бессловесный вопль закрутился в спираль и ушел прямо в небеса. Сверху, кроме ночных небес, никого не было, я живу на последнем этаже. И тут я вдруг обнаружил, что в руках у меня подушка.

Я схватил ее в начале третьего периода, как ребенок, который в страшный час прижимает к себе плюшевую игрушку. Прижимает, и ищет защиты, и ждет избавления. Так и я в жутком напряжении просидел в обнимку с подушкой весь третий тайм и несколько минут овертайма. Тут вдруг первый бешеный восторг сменился вторым, не менее бешеным, счастье затмило мне мозги, и я изо всех сил куда-то запулил подушкой. В порыве восторга я готов был содрать с плеч собственную голову и грохнуть ею об стол, разбивая очки и высекая искры из лба. Мы победили! На хрен, мы победили!

Подушка, спасшая меня от членовредительства, врезалась в стену. Получай, Канада! Получайте, канадские вип-персоны, приехавшие на стадион отмечать победу своей страны! Получайте, канадские гэбэшники, высадившие наших парней из автобуса и заставившие их идти на арену пешком! Получайте все, кто кривит рожи при слове «Россия», кто мечтает о нашей слабости, кто никак не привыкнет к нашим первобытным ухваткам и широким жестам, получайте сполна, недоброжелатели наших парадов и злопыхатели наших побед. Мы это сделали!

Весь первый период мне, сидящему у телевизора, казалось, что против наших играют гулливеры и буцефалы. Они же явно были выше, здоровее и мощнее наших, эти бугаи с кленовым листом! Они по-хозяйски перли в нашу зону, сносили наших защитников, распластывали наших нападающих о борта и все давили, давили, давили. Когда во втором периоде наши сделали счет 2:3, я было решил, что мы сейчас зацепимся, но как же! Этот зверь Хитли с пятачка всадил шайбу под правую руку Набокова с такой силой, как будто в руках у него была не клюшка, а самонаводящийся скорострельный бластер из фантастического романа.

И все-таки во втором периоде мы начали распрямляться. Сломать наших канадцам не удалось. Избитая о борта, придушенная наложенной на горло лапой, измочаленная в противоборствах, загнанная в свою зону, наша команда выжила и наперекор канадской силе пошла вперед. Как рвались наши скоростные нападающие по краям, преодолевая клюшки, локти, плечи и тела соперников! Как неуклонно, невзирая на синяки, забыв про боль, прямо в лоб на дюжих канадских защитников покатили наши, чтобы падать, и вставать, и продираться, и прорываться. И в третьем периоде мы, еще прибавив в скорости, уже владели всей площадкой. Но канадцы держались, и я с ужасом ощущал, что время идет. Время, этот подлый маленький зверек с острыми зубками, жадно схрумкивало секунды и пожирало минуты, а вместе с ними и наши шансы на успех.

Так играть, как играли наши, нельзя за деньги, и даже из самолюбия — тоже нельзя. Так можно играть за страну. Так можно играть, чувствуя, что в длинной земной ночи, по ту сторону океана, лежит огромная страна, где близкие тебе знакомые и незнакомые люди молят об одном: «Выиграй!». Не сломайся, не сдайся, не уступи, не потеряй веру в то, что мы победим. И они не теряли веры. Я был этим потрясен. Даже после пятидесяти безуспешных атак, даже в середине третьего периода, когда время уже уходило, Ковальчук, Овечкин, Морозов и Федоров выезжали на лед с лицами людей, вера которых крепка. Это я мог, мучаясь от сомнений, страдая от сочувствия к нашим, бормотать себе под нос, что «в конце концов и «серебро» в Канаде очень достойный результат», а они знали, спокойно и без экзальтации, что канадцев в этом матче можно обыгрывать и нужно обыгрывать.

«Это для тебя, Россия!» — через минуту после сирены диким, срывающимся голосом завопил Илья Ковальчук, чуть ли не засовывая голову в камеру телевидения. Потом, чуть придя в себя, он сказал о любви. Такое слово никогда прежде не встречалось в лексиконе хоккеистов. А он, настрадавшийся на этом чемпионате от голевой засухи, бившийся со шведом за своего травмированного капитана, говорил о любви ко всем нам, которые так ждали этой победы. Целую вечность мы ее ждали, глотая поражения как горькие пилюли, пригибая шеи в смирении, соглашаясь с чувством собственной второразрядности, поддакивая тем, кто утверждал, что теперь уже нет смысла помнить о великом прошлом. Другая страна, другие люди, другие результаты. Но в глубине души и у нас, и у наших хоккеистов жило странное ощущение того, что нет, мы не другие. Мы отступили, но не проиграли. Мы изменились, но сохранили себя. Мы потомки той силы, которая ломала хребты любому зверю. И в эту ночь страна наконец получила свой хоккей.

В тот момент, когда Илья Ковальчук, только что забивший победный гол, плача, крича, сдирая шлем с головы, размахивая руками, несся вдоль борта, страна объединилась, стала единой, неразрывной, цельной, живой. В этот момент в ней не было ни мертвечины бюрократии, ни равнодушия плебса, ни продажности деятелей культуры, вещающих народу о нравственности из своих поместий и застолий. В этот момент не стало разделяющей всех нас исконной, столетней, затянувшейся сверх меры ползучей гражданской войны. В этот момент исчезла власть, традиционно подозрительная к собственному народу, так же, как исчезла интеллигенция, рефлекторно и бессмысленно осуждающая любую власть. В этот поздний ночной час, когда двадцать парней в красной форме, мокрые от пота, со слипшимися волосами, обнявшись, в полное горло пели наш гимн, страна волшебно менялась, словно любовь, как огонь, вытапливала из нее всю мерзость и мразь. На глазах истаивали жирные тушки олигархов, олицетворяющие собой несправедливость как жизненный уклад, и последний нищий старик в своей убогой каморке выпрямлял спину, чувствуя, что не предан, не брошен и не оставлен страной с крошечной пенсией и новыми повышенными тарифами.

Я не знаю, возможна ли такая Россия при дневном свете. Но в ночь победы она существовала.