Пленный

В конце мая 1942 года полковник Красной армии сидит за колючей проволокой на траве в поле под городком Барвенково и третьи сутки ждет, сам не зная чего...

В конце мая 1942 года полковник Красной армии сидит за колючей проволокой на траве в поле под городком Барвенково и третьи сутки ждет, сам не зная чего.

В конце мая 1942 года полковник Красной армии сидит за колючей проволокой на траве в поле под городком Барвенково и третьи сутки ждет, сам не зная чего.

Ему теперь все время придется ждать. Ждать, куда погонят. Ждать, чтобы дали поесть. Ждать, чтобы дали воды. Ждать конца дня, чтобы наконец завернуться в старую, обтрепанную шинель, лечь на землю и закрыть глаза, прячась от всего, что вокруг, в тяжелый, муторный сон.

Прежде всего его ждет дулаг. Дулаг — это Durchgangslager, переходник, или фильтр. Там офицеров отделяют от рядовых; евреев и комиссаров от всех остальных. Затем рядовые идут в шталаг, а офицеры в офлаг.

Это снова будет поле, обнесенное колючей проволокой. Первые дни и ночи они будут растерянно толпиться на этом поле, бродить туда и сюда, все эти давно не мывшиеся, обросшие, небритые мужчины в распоясанных гимнастерках, в истоптанных сапогах, в черных от грязи обмотках. Потом кто-то начнет рыть норы, чтобы было куда залезть на ночь. И — голод. 150 граммов хлеба и 50 граммов сухого пшена в день — все, что положено пленному. Но может быть и так, что даже этого им не дадут. И тогда люди, обнесенные колючей проволокой в чистом поле, становятся на четвереньки и едят траву. Ели бы и ремни, но у пленных ремни отнимают.

Скоро шинель полковника превратится в грязные лохмотья. Сапоги порыжеют. Нижнее белье износится до такой степени, что это будет серая, рваная, пропитанная потом ветошь хуже половой тряпки. Под ногтями на опухших пальцах появятся полукружия черно-синей грязи. Затерянный в толпе других таких же завшивевших полутрупов, бросающий исподлобья быстрые опасливые взгляды на других людей, полковник ощутит себя уже не человеком, а травимым и уничтожаемым грызуном, вроде крысы.

Рот полковника замкнется, губы слипнутся, глаза уйдут в глубь черепа, и он разучится говорить. Немой, иногда что-то мычащий, грязный, еще живой человек будет с тоской смотреть в голубое небо Украины. И только в мозгу будет, слабея, все ходить и ходить мысль о том, как же все это так получилось…

Наступали. Хорошо наступали. Потом вдруг все повернулось, в небе оказалась только немецкая авиация, и со всех сторон навалились немецкие танки. В деревне Лозовеньки полковник еще мог спастись, если бы примкнул к группе бойцов, которая шла за шестью Т-34. Толпой шли они за танками, вслед за генералом с коричневым, тяжелым лицом. Но полковник выбрал другой путь и другую группу и не угадал. В лесу их окликнули автоматчики в серой форме: «Halt! Hдnde hoch!» Вскоре он уже шел по обочине дороги в колонне пленных под неуместно веселым, сквозь солнце, дождичком, а на другой стороне дороги бесконечным рядом стояли сожженные полуторки с вывернутыми дверями, брошенные танки с поднятыми люками, перевернутые колесами вверх мотоциклы. Распряженная лошадь задумчиво бродила между раскатившихся с грузовика железных бочек с дизтопливом.

К концу мая 1942 года названия Харькова, Барвенково, Лозовенек исчезли из сводок Информбюро. Наступление на Харьков провалилось. Три армии сгинули в котле за три дня, и гибель их была покрыта молчанием. В котле погибли два командующих армиями и командующий армейской группой. 240 тысяч человек и среди них вот этот полковник в истрепанной шинели очутились на обнесенных колючей проволокой полях. И они жадно грызли свои куцые куски хлеба, боязливо смотрели на немцев, скучающих на вышках, таили в глазах тоску, мечтали о еде, о женах, о детях, о родных городах, о горячей воде в большом тазу, о куске хозяйственного мыла, о чистых портянках.