Сорокапятка

Прежде чем выкатить сорокапятку в боевые порядки пехоты, артиллеристам следовало бы написать прощальные письма родным. Но кто даст им писать прощальные письма в момент, когда немецкие танки надвигаются по полю?

«Там танки, братцы (а то они сами не слышат!). Вон оттуда прут, шесть штук. Вы пушку свою давайте берите, пойдемте к нам с пушкой. Я вам дорогу покажу».

«Там танки, братцы (а то они сами не слышат!). Вон оттуда прут, шесть штук. Вы пушку свою давайте берите, пойдемте к нам с пушкой. Я вам дорогу покажу».

Так или примерно так говорит артиллеристам маленький солдат с узким добрым лицом под пилоткой, с длинными руками, на кривоватых ногах, посланный с передовой в ближний тыл, в лесок. Но какой же это тыл? Весенний лес полон тревожным гулом, мокрая земля под ногами артиллеристов дрожит от рева танковых моторов, высоко вверху, там, где истончаются стволы берез, гуляет эхо. И они переглядываются, вздыхают, берутся за свою пушку, катят ее с напрягом и нажимом сначала по старой, прошлогодней листве, потом по черной воде, налившейся в ямину, а потом по дороге, которую проложили в поле полуторки и мотоциклисты. Но какой смысл ее толкать по дороге? Они сталкивают свою пушку на низкую траву и катят ее по траве уже почти без усилий. Она сама идет.

Солдатик деловито шагает впереди них, показывая дорогу, сутулый, длиннорукий, в скатке, в пилотке, в разношенных старых сапогах. У него русые брови и крупные уши. В воздухе гремит и свистит, а он идет себе, переступая кривоватыми ногами, со спокойным морщинистым лицом, помахивая левой рукой с заскорузлыми пальцами, а в правой привычно и буднично держит винтовку. Он не то что не боится, он даже не слышит этой оглушительной стрельбы. Привык. Он словно не на войну их позвал, а на обыденную работу: канаву рыть или сколачивать из досок забор. На ходу он погружен в свои мысли, которые далеки от того, что им всем сейчас предстоит. Ни о смерти, ни о бое, ни о враге, ни о защите Родины, ни о приказах Сталина он не думает. Он думает о том, что непременно нужно сделать сегодня к вечеру, когда все это дело с прорвавшимися танками утрясется: забить гвоздь, вылезший в сапоге и мучающий его твердую, желтую пятку, переложить махорку из тряпочки грязной и тряпочку чистую. Дела.

А артиллеристы близкую стрельбу слышат очень хорошо. Обратите внимание, солдатик в пилотке, и ему не страшно, а они в касках, но им все равно страшно. Они прячутся за куцым щитом своей пушечки и выглядывают оттуда опасливо: ну долго катить еще? ну скоро ли кончится открытое место? За их спинами что-то рвется, и их окутывает белый горький дым. Они кашляют.

Оно, конечно, кончится, и что они там увидят? Дорога сделает поворот, уйдет в сторону вдоль леса, а перед ними распахнется поле, по которому ползут эти чертовы серые коробки. Может, там и окопы отрыты, и в них пехота. А может, нет окопов, а просто лежат на траве несколько десятков бритых наголо мужиков и смотрят с тоской в глазах на рычащие, тяжело покачивающиеся машины с крестами на башнях, с неуклонной силой прущие по полю. И позади улегшейся на траву пехоты, без всякой маскировки, не имея оборудованной позиции, голая и одинокая, стоит теперь пушечка с коротким тонким стволом.

Это сорокапятка. Артиллеристы-юмористы называли ее «прощай, Родина!». Это пушка ближнего боя, которая хороша при стрельбе с дистанции полкилометра, но которой часто приходится бить по танкам и с двухсот метров, и даже со ста. Стрелять по танку со ста метров — смертельный номер. Вот он наезжает на тебя, вот ты слышишь его угрожающий рев, вот ты видишь, как покачивается его длинная пушка с дульным тормозом, вот ты видишь короткие вспышки огня танкового пулемета и знаешь, что это стреляют в тебя. И если следующим выстрелом расчету не удастся подбить танк, то через две минуты он наползет на пушку и сомнет ее своим грузным стальным телом. А вслед за танком уже идет их пехота в низких касках, и ты, катясь по низкой траве, подальше от ревущей, воняющей раскаленной сталью махины, знаешь, что тебе не убежать, не спрятаться от этих чертовых немцев.

Прежде чем выкатить сорокапятку в боевые порядки пехоты, артиллеристам следовало бы написать прощальные письма родным. Но кто даст им писать прощальные письма в момент, когда немецкие танки надвигаются по полю в окрестностях силосной башни у деревни Окулово или вблизи коровников колхоза имени Десятилетия Октября? Кто даст им обняться, помолиться, попрощаться, сосредоточиться, приготовиться? Кривоватый пожилой солдатик пришел к ним по-свойски, позвал их помочь пехоте, показал им путь. А дальше вы уж сами, ребята.

Фото И. Озерского, 1944