Сам себе режиссер

Этим летом Свен-Эрик Бехтольф ставит в Зальцбурге третью часть дапонтовской трилогии Моцарта. Многого от него не ждали. Первые две, «Так поступают все женщины» и «Дон Жуан», чуть не кончились провалом. На «Фигаро» же — сплошная доброжелательность публики. Никаких буканий, шиканий и возмущений, вроде как отличный спектакль, где никто ни у кого не вызывает отторжения. (Иногда Зальцбург сложно понять, особенно когда речь идет о Моцарте.)

Дирижер Дан Эттингер не вызывает отторжения у Венского филармонического оркестра, они играют как давно знакомые родственники, пусть и дальние, общающиеся скорее из вежливости. Случайная встреча, формальный интерес друг к другу, ни к чему не обязывающий разговор.

Певцы не вызывают удивления у Эттингера, даже если и близко не подходят к пику своих возможностей, как Лука Пизарони (граф Альмавива) и Адам Плахетка (Фигаро). У всех — добротная работа: и у Мартины Янковой (образцово-показательная Сюзанна), и у Маргариты Грицковой (убедительный Керубино), и у Энн Мюррей (Марселина).

У певцов не вызывает раздражения художник по костюмам. Хоть Марк Боумен и одел всех в наряды начала ХХ века, этим все новации ограничились. Вроде как случайно получилось, что именно начала XX, могло быть и полувеком раньше, и веком позже.

Художник не вызывает отторжения у публики. Алекс Илз построил двухэтажный дом, вроде как из телесериальной английской глубинки 1920-х, где вообще мало что изменилось за прошедший век. Здесь и спальни, и кладовки, и даже чердак — как в детских раскладных игрушках: разворачиваешь большой домик, а там все внутренности как в разрезе. Для действия этот чердак бессмысленный, но эстетически очень даже ничего.

Собственно, и весь спектакль такой же — вроде как совершенно бессмысленный, но эстетически совсем не противный.

Накануне премьеры режиссер говорил, что, ставя в этот раз Моцарта, много размышлял о силе любви и чувств, на них и сконцентрировался. Исполнители поначалу в основном собираются с силами, а потом у многих из них ближе к финалу вроде как складывается с образом — это касается и Фигаро, и графа, и его жены (Анетт Фрич вообще звучит интереснее всех).

У Бехтольфа есть особенность, поняв которую однажды, начинаешь легче дышать. Последняя картина у него всегда сделана с чувством и расстановкой, она часто оправдывает предшествующую рутину. Но при этом — странное дело — нет никакого смысла смотреть только финал. Не только потому, что здесь сходятся концы и проявляются все смыслы, но он настолько логически вытекает из всего предшествующего, что без него просто не существует. Даже если там была совершенная пустота. Типа как наслаждению водой особенно полнокровно предаешься после путешествия по пустыне.

Бехтольф не боится, что его обвинят в покушении на святое — на обросшую смыслами, трактовками и интерпретациями трилогию Моцарта — Да Понте. Для него вся эта добавочная интеллектуальная собственность взгромоздилась на тело оперы, как камень на шею утопленника. Кто-то скажет — тут-то и требуется особый взгляд на традицию, острый, словно разрез скальпелем, подход к классическому тексту, чтоб и источник остался жив, и собственная репутация не пострадала. Но Бехтольф все просто сводит к эротизму и чувственности, которые вовсе не составляют главное содержание Моцарта — Да Понте, фактически уничтожая и без того призрачное единство трех опер. В «Фигаро» он показывает себя мастером детали, не теряет чувства юмора в отдельных мизансценах, но этого мало для цельности взгляда. По этим постановкам не скажешь, что Да Понте — лучший либреттист XVIII века, а может, и всей истории оперы, хотя афишу провинциального театра они бы наверняка украсили.

Но, кажется, Бехтольфа просто некому остановить, некому посоветовать ему, как лучше. Волею судьбы сегодня он — пусть временный, но оперно-театральный интендант Зальцбурга и одновременно практикующий режиссер — опасное сочетание, когда в директориуме всего два человека: сам Бехтольф да многолетний директор фестиваля Хельга Рабль-Штадлер. Та отвечает за спонсоров, официальные и светские контакты. А с кем Бехтольфу поговорить об искусстве? Кто его остановит, если что?

Конечно, он соблюдает баланс. Среди премьер этого года — обязательная современность («Завоевание Мексики»), аккуратно, хоть и с холодком интерпретированная классика («Фиделио») и «классика для всех» — в роли общедоступного выступает «Свадьба Фигаро». За высокий стиль отвечает показанный уже в прошлом году «Кавалер розы» Гарри Купфера, за моду — возобновленный «Трубадур» Алвиса Херманиса с Анной Нетребко.

Сторонники караяновской эстетики, строящейся вокруг культа дирижера и певцов, загоняющей режиссуру в подсобку, в комнату для прислуги, довольны: наконец-то на их улице праздник, принципы Мортье и Ружички терпят поражение под напором нуждающихся в чем-то попроще. Но что хорошо для репертуарного театра в Мангейме или Цюрихе, вряд ли годится для Зальцбурга, да и любого другого честно осмысляющего себя фестиваля. Краткая жизнь фестивальных постановок, повышенная концентрация коллег на премьере, особое внимание СМИ — все становится частью биографии спектакля.

Можно, конечно, сделать вид, что все это неважно, но тогда не стоит удивляться, что жена тебе изменяет и даже Сюзанна однажды уйдет к другому.