Оригинал материала
«Проклятый орден». Шаламов, Солженицын и блатные
Напечатать Михаил Рыклин
На последней странице эпопеи Александра Солженицына «Архипелаг ГУЛАГ» читаем: «И кому предлагал я взять отдельные главы — не взяли, а заменили рассказом, устным или письменным, в мое распоряжение. Варламу Шаламову предлагал я всю книгу вместе писать — отклонил и он»[1].
Отклонил Шаламов это предложение неслучайно — слишком по-разному поняли зэковский опыт оба писателя. Солженицын иногда приписывает лагерю нравственно-очистительную функцию, и это связывает его с традицией русской классики (в его прозе переплелись традиционные темы: тема «маленького человека» и тема очищения через страдание). Шаламов эту возможность отрицал, видя в лагере опыт сугубо негативный, о котором не нужно знать человеку; опыт, одинаково губительный для жертв и для палачей. Тем не менее он считал своим нравственным долгом поведать о своем лагерном опыте, причем по возможности имманентно, не ставя его в более широкий социальный и исторический контекст, отказываясь от внешней точки зрения. Замысел «Колымских рассказов» беспрецедентен по радикализму, его автор как бы идет по литературной целине, с трудом прокладывая себе дорогу. Подобное самоограничение предъявляет особые требования и к читателю этих текстов — ему также предстоит трудный путь по литературной целине, отказ от литературных аналогий, столкновение с невообразимым.
В отличие от Ивана Денисовича и других «маленьких людей» Солженицына, простые люди из рассказов Шаламова не вызывают умиления: у них нечему учиться, они такая же «лагерная пыль», как и все другие зэки. Даже человеческая порядочность, для сохранения которой в ГУЛАГе требовался огромный, ни с чем не сравнимый внутренний труд, изображается в «Колымских рассказах» без пафоса и морализации, как нечто обыденное и заурядное. Солженицын поступает иначе: с одной стороны, он судит сталинский лагерный мир, вынося ему обвинительный приговор, а с другой, находит в нем героев, носителей сопротивления (верующих, ученых, троцкистов и т. д.).
Проза Шаламова художественно-документальна, связана с пережитым лично; отсюда в его рассказах большое число повторов, которые автор принципиально не желает устранять[2]. Парадоксальным образом связывая художественность с отсутствием вымысла, он считает, что лучше описать несколько раз одно и то же реальное событие, чем один раз нечто выдумать[3]. При этом, однако, Шаламов не хочет, чтобы его прозу отождествляли с журналистикой: мои рассказы, многократно повторяет он, не очерки[4].
В позднем тексте «О прозе», личном литературном манифесте, Шаламов подвел итоги своей работы:
«Автор “КР” [«Колымских рассказов». — М. Р.] считает лагерь отрицательным опытом для человека — с первого до последнего часа. Человек не должен знать, не должен даже слышать о нем. Ни один человек не становится ни лучше, ни сильнее после лагеря. Лагерь — отрицательный опыт, отрицательная школа, растление для всех — для начальников и заключенных, конвоиров и зрителей, прохожих и читателей беллетристики.
В “КР” взяты люди без биографии, без прошлого, без будущего...
“КР” — это судьба мучеников, не бывших, не умевших [стать. — М. Р.] и не ставших героями.
Потребность в такого рода документах чрезвычайно велика»[5].
В стране, подобной СССР, продолжает Шаламов, где ГУЛАГ вошел в жизнь миллионов, чьи родственники, друзья, знакомые не вернулись оттуда, «читатель — и не только русский — ждет от нас ответа»[6]. В таких условиях повествование о лагерном опыте не просто обретает значимость, но и становится долгом писателя.
Понять, почему Шаламов считал осужденных по знаменитой 58-й статье — он пишет прежде всего о них и от их имени — мучениками, не просто. Традиционно мученичество мыслилось как принесение себя в жертву ради чего-то более высокого, чем жизнь (прежде всего ради потустороннего). Ho огромное большинство осужденных по 58-й статье не страдали за идею, их преступления были мнимыми, и они вообще не считали себя виновными. Ради чего страдали эти люди? Ради чего хотели биологически продлить духовно завершившуюся жизнь?
Солженицын сурово их за это осуждает, называя «политической шпаной»[7]. «Как же мало нужно для борьбы и победы, — восклицает он, — только жизнью не дорожить? Жизнью все равно уже пропащей»[8]. Он приводит в пример пленных японских офицеров, которые, протестуя против беспредела блатных, пригрозили лагерному начальству по очереди совершить харакири; испугавшись, администрация улучшила условия их содержания.
Совершенно иначе смотрел на поведение таких людей Шаламов. Он уважал в них мученичество жизни, любой ценой стремящейся сохранить саму себя. Это не религиозное мученичество, приносящее жизнь в жертву ценности, ее бесконечно превосходящей, и даже не мученичество революционное, чья цель — измененная, приобретшая черты идеальности жизнь. У Шаламова мы имеем дело с жизнью, запредельной любой духовно-преобразованной жизни, с ее биологическим остатком.
Издавна мучениками считали людей с сильнейшей религиозной мотивацией, презревших законы «мира сего» и воссоединяющихся с потусторонним как с изначально и осознанно родным; революционеров можно было причислить к мученикам лишь по аналогии. В ГУЛАГе были и религиозные подвижники, и «верующие» революционеры, и люди, умиравшие с именем Сталина на устах, и блатные, отдававшие жизнь за «воровской закон». Ho основная масса заключенных претерпевала мученичество «в понимании Шаламова», т. е. умирала или выживала бесцельно. Точнее, сохранение жизни оставалось самоцелью даже для «доходяг», неспособных к труду. Они сохраняли жизнь за пределами жизни, и это, на первый взгляд, негероическое деяние перед лицом уникальной, невиданной бесчеловечности лагеря истолковывается Шаламовым как акт мученичества.
Принципиальные разногласия между Шаламовым и Солженицыным начинаются именно здесь, в отношении к лагерному опыту как таковому. Шаламов отказался выносить суждение о его носителях; он знал: общие работы быстро превращают любую жизнь в ее биологический остаток. Сохраняющий жизнь за пределами жизни и есть, по Шаламову, мученик в новом смысле этого слова.
Солженицын не только не признает лагерный опыт последовательно и радикально бесчеловечным, но подвергает его морализации, строит иерархию тех, на чью долю он выпал. Он не скрывает своего презрения к «псевдополитическим» заключенным, осужденным по 58-й статье, противопоставляя им традиционных мучеников (верующих, старую интеллигенцию, народовольцев), не довольствующихся сохранением голой жизни. Он писал историю ГУЛАГа, прилагая к ней мерило сопротивления бесчеловечному режиму, тогда как Шаламов создавал не историю, а мгновенный снимок ГУЛАГа, просвеченного предельной бесчеловечностью. Солженицынскому морализму он противопос тавил удивление перед растущей мощью бесчеловечного, перед глубиной его проникновения в самую ткань жизни. На этом и только на этом фоне биологическое выживание стало для него подвигом мученичества. В отличие от Солженицына, Шаламов не пожелал овнешнять лагерное существование. Он встретил в ГУЛАГе несколько настоящих героев, но и на них он посмотрел с позиций основного опыта, опыта сохранения голой жизни[9].
В «Колымских рассказах», «Мастере лопаты», «Левом береге», «Воскрешении лиственницы», «Перчатке» писатель создал поэтику безнадежности; сквозь нее, однако, как чудо, пробивался луч сохраненной человеческой жизни.
Кроме перечисленных пяти циклов рассказов Варлам Шаламов написал еще один: «Очерки преступного мира». Я хотел бы сосредоточиться именно на этих, наименее «художественных» текстах писателя и сравнить их с тем, что о той же теме — «Политические и преступный мир» — писал в «Архипелаге ГУЛАГе» Александр Солженицын.
Автор «Колымских рассказов» упрекает мировую литературу (прежде всего русскую классику) в идеализации мира профессиональных преступников, в чрезмерном «сочувствии» и даже «подобострастии» по отношению к нему[10]. Он считает, что литераторы судили об этом мире по людям, которые настоящими блатными, ворами в законе не были. В качестве примеров Шаламов приводит «Отверженных» Гюго, «Записки из мертвого дома» Достоевского, «Воскресение» Толстого, «Остров Сахалин» Чехова и «Челкаша» Горького. «...Это вовсе не мир профессиональных преступников, не мир блатных. Это просто люди, столкнувшиеся с негативной силой закона, столкнувшиеся случайно, в потемках переступившие какую-то грань... Блатной же мир — это мир особого закона...»[11] Писатели либо вовсе не знали этот мир, либо от него отвернулись.
Сходным образом определяет «особый» воровской мир и Солженицын: «И что значит само их слово “фраерский”? Фраерский значит — общечеловеческий, такой, как у всех нормальных людей. Именно этот общечеловеческий мир, наш мир, с его моралью, привычками жизни и взаимным обращением, наиболее ненавистен блатным, наиболее высмеивается ими...»[12]
Оба писателя считают блатной мир очень древним, существующим веками, и судят о нем на основании своего лагерного опыта, опыта прямого столкновения с профессиональными преступниками. Предшествующая литература представляется им крайне нереалистичной в описании этой среды.
Своего апогея романтизация преступного мира достигает в советский период. «...Кажется, все писатели [называются Бабель, Леонов, Сельвинский, Инбер, Каверин, Ильф и Петров. — М. Р.], — пишет Шаламов, — отдали легкомысленную дань внезапному спросу на уголовную романтику. Безудержная поэтизация уголовщины выдавала себя за “свежую струю” в литературе и соблазнила много опытных литературных перьев. Несмотря на чрезвычайно слабое понимание существа дела... они имели успех у читателя, а следовательно, приносили значительный вред»[13]. Ясно, что представление о возможности «перековки» блатных порождалось официальным отношением к ним как к «социально близким», возникшим в первые годы советской власти.
И Шаламов, и Солженицын усматривают здесь просчет, недомыслие, ошибку советской литературы, крайне вредную, но невольную, объяснявшуюся незнанием закрытой среды профессиональных преступников. Они не видят в массовой социализации блатных неотъемлемой части советского политического проекта.
Львиная доля осужденных по 58-й статье попала в лагерь, как тогда казалось им самим, по недоразумению, и то, что над ними, советскими людьми, поставили «социально близких» блатных, воспринималось как трагическая нелепость, дополнительная, ненужная жестокость по отношению к невинно пострадавшим людям.
Они были не способны посмотреть на себя глазами новой власти и ее основных органов — ВКП(б), прокуратуры и, главное, политической полиции, НКВД. Если же использовать революционную оптику, с этой (прямо скажем, чудовищной) точки зрения именно «идейные» преступления, за которые, фабрикуя обвинения, преследовала новая власть, действительно представали более опасными, чем обычные уголовные преступления. Ситуация оказалась парадоксальной. Носители воровского закона ненавидели «общечеловеческий» мир и его законы, но советская власть объявила их «социально близкими», поддающимися перевоспитанию («перековке») и поэтому достойными многочисленных привилегий. А осужденные по различным параграфам 58-й статьи платили непомерную цену за то, что новая власть — произвольно, как им тогда казалось, — отметила их клеймом своих политических противников.
Шаламов считает абсолютно бесчеловечный (внутри и так бесчеловечного лагерного мира), «проклятый орден» блатных очень древним. Солженицын же исходит из того, что массовая социализация профессиональной преступной среды, превращение ее в союзницу в борьбе с поточно фабрикуемыми на конвейере превентивного террора «политическими противниками» — уникальная особенность сталинского времени. То, пишет он, был не произвол исполнителей, а «высокая теория». «Когда же эта стройная теория опускалась на лагерную землю, получалось вот что: самым заядлым, матерым блатнякам передавалась безотчетная власть на островах Архипелага, на лагучастках и лагпунктах, — власть над населением своей [курсив мой. — М.Р.] страны, над крестьянами, мещанами и интеллигенцией, власть, которой они не имели никогда, ни в одном государстве, о которой на воле они и помыслить не могли, — а теперь отдавали им всех прочих людей как рабов»[14].
Я не случайно выделил курсивом слово «своей». Весь вопрос в том, в каком смысле для болыневиков-сталинцев, поставивших задачей выковать нового человека, «своим» был старый, унаследованный человеческий материал (крестьяне, мещане, интеллигенция). Похоже, он был для них как раз наиболее чуждым, обреченным на радикальную переделку. Именно потому что «идейные» преступления были для сталинского режима опасней уголовных, в лагерях политические и псевдополитические отдавались во власть уголовников. И если блатные пользовались подобными привилегиями на воле, то вовсе не потому, что там царила даже видимость закона, а потому, что там террор не менее радикальными методами осуществляли руководимые ВКП(б) подразделения тайной политической полиции. Естественно, нет ничего более относительного и условного, чем эта сталинская, «замордованная», по выражению Солженицына, «воля». В глубинном смысле партийный закон, упразднивший закон писаный, не только был криминальней воровского — он требовал социализации носителей последнего. Блатные, жившие по антисоциальному воровскому закону, не могли вторгаться только в основную, идеологическую компетенцию советской власти, а их преступления против жизни и собственности (особенно частных лиц) на фоне масштабного превентивного террора вполне логично представлялись несущественными.
Другими словами, на протяжении всего советского периода, но особенно в сталинское время, существовал гигантский разрыв между тем, как воспринимали себя осужденные по «политической» 58-й статье, и тем, какими они виделись тогдашней партийно-полицейской машине. И хотя именно эта машина делала блатных «социально близкими» и отдавала «фашистов» (так звали осужденных по 58-й статье другие обитатели ГУЛАГа) в их полную власть, ее истинная репрессивная роль от огромного большинства «мучеников» была скрыта. Случившееся представлялось им поэтому нелепым недоразумением, которое должно скоро разрешиться. Скорее всего, это непонимание было условием выживания выброшенных за грань жизни людей.
Ho в таком случае нельзя было избежать переноса на блатных вины самого режима, его не поддававшейся расшифровке глубинной, бессознательной логики, ускользавшей от понимания не только жертв, но и многих палачей. «Груб и жесток начальник, — читаем в рассказе Шаламова «Красный крест», — лжив воспитатель, бессовестен врач, но все это пустяки [курсив мой. — М. Р.\ по сравнению с растлевающей силой блатного мира. Te все-таки люди, и нет-нет да и проглянет в них человеческое. Блатные же — не люди.
Влияние их морали на лагерную жизнь безгранично, всесторонне. Лагерь — отрицательная школа жизни целиком и полностью...»[15]
Итак, Шаламов выводит блатных за пределы человеческого мира — они «не люди».
Ho что же тогда сказать о партийно-полицейской машине, которая делает этот нечеловеческий мир возможным ? Ведь она не ограничивается лагерным начальником, воспитателем, врачом и даже «кумом» (офицером НКВД, занимающимся на зоне вербовкой заключенных), а оправдывает себя высшими сферами теории, учением о непогрешимости партии, овладевшей единственно правильным пониманием законов истории (Ленин), доктриной обострения противоречий по мере построения социализма (Сталин), многочисленными противоправными подзаконными актами, решениями Политбюро и т. д. и т. п. «Проклятый орден» в том виде, в каком с ним столкнулся Шаламов и миллионы других людей, не только не был вечен, но являлся продуктом устройства власти, окончательно сложившегося в результате коллективизации 1929—1933 годов (некоторые исследователи с основанием называют ее второй, «сталинской» революцией).
Сталинская власть вовсе не ошибалась, когда рекрутировала из среды блатных своих сообщников для расправы с «фашистами», и советские писатели не просто по наивности воспевали добродетели воров в законе: без их социализации превентивный террор не достиг бы вселенских масштабов. Блатных — во всяком случае таких, какими их застали узники ГУЛАГа, — не было до советской власти; отношения между воровским и сталинским законом с исторической дистанции выглядят куда более сложными и интимными, чем это представлялось даже таким незаурядным жертвам и свидетелям этой смычки, как Варлам Шаламов.
Автор «Очерков преступного мира» рисует блатных как отделенных от всего. Блатной — это не тот, кто украл, убил или ограбил, это — не хулиган, которого боится обыватель. Даже самый страшный уголовный преступник может не быть блатным. Настоящие воры — это, по выражению писателя, «талмудисты»[16]. Блатной, полноправный член «проклятого ордена», живет в соответствии с воровским законом (кодексом правил), способен его применять к меняющимся обстоятельствам. Это тот, чье мнение авторитетно на «правилках» (собраниях знатоков воровского закона). Если верить писателю, воровская среда эндогамна, закрыта для посторонних, пополняется почти исключительно за счет родственников блатных: «Для того чтобы быть “хорошим”, настоящим вором, нужно вором родиться; только тем, кто с самых юных лет связан с ворами, и притом с «хорошими», известными ворами, кто прошел полностью многолетнюю науку тюрьмы, кражи и блатного воспитания, достается решать важные вопросы блатной жизни»[17].
Отрезая блатных от окружающего мира, трудно их не демонизировать, не придать слову «орден» тайный, эзотерический смысл. При всей ненависти Шаламов много раз именно по отношению к ворам в законе употребляет выражения «аристократия», «высшие воровские круги», «верхушка воровского мира» и т. д.
Здесь возникает еще одно затруднение. Блатная среда презирает женщину, считает ее низшим существом; когда вора сажают, его сожительница переходит к другому «авторитетному» вору. Никакие эмоциональные отношения между полами у блатных невозможны, а стало быть, невозможна и семья. Даже культ матери, существующий среди воров, Шаламов разоблачает как явное лицемерие; нельзя, пишет он, поклоняться матери и относиться к женщине как к низшему существу.
Блатные собираются на «правилки», играют в карты, отбирают у «политических» деньги, еду, вещи; часто они гомосексуалисты, иногда зоофилы. Они чудовищно, запредельно жестоки. «Все фрайерское выглядит крайне целомудренно по сравнению с дикими сценами блатарского быта», — читаем в очерке «Жульническая кровь»[18]. Они не работают на тюремную администрацию, не ходят к лагерному оперативнику, не «стучат», наказывают предателей из своей среды.
Нов чем состоит позитивная сущность воровского закона, мы так и не узнаём, да и едва ли можем узнать, так как за пределами человеческого — не закон, а только природные проявления. Зато мы на каждом шагу сталкиваемся с тем, что сама антисоциальность блатной среды используется лагерной властью как социальный фактор. Разве блатные не сотрудничают с властью (т. е. нарушают свой же закон), когда, выполняя отведенную им роль, грабят и обворовывают тех, на кого их натравливают? Разве они, «не люди», случайно оказались этой власти ближе собственных граждан? От блатных вовсе не ожидали, что они «перекуются»; просто их преступления выглядели как незначительные с точки зрения самосохранения этого типа власти. К тому же масштаб совершаемых ею преступлений заставляет обычные преступления казаться незначительными. Последовавшая за экспроприацией тотальная переделка человеческого материала, унаследованного от царистского прошлого, сместила все традиционные представления о преступлении.
Сталинский мир во многих своих проявлениях ощущал себя стоящим ближе к миру уголовному, чем к миру обычных граждан, объявленных его политическими противниками. Тайная политическая полиция, читаем в «Архипелаге ГУЛАГ», многому научилась у блатных: «...Кто же кого перевоспитал: чекисты ли — урок? или урки — чекистов? Урка, принявший чекистскую веру, — это уже сука, урки его режут. Чекист же, усвоивший психологию урки, — это напористый следователь 30—40-х годов или волевой лагерный начальник, они в чести, они продвигаются по службе»[19].
Тоталитарную власть объединяет с уголовниками и то, что оба они враждебны трансцендентному, радикально посюсторонни. А в этом посюстороннем мире и те, и другие безжалостно разрушают все, что объединяет людей. После коллективизации официальная идеология закостеневает, отождествляясь с именем Сталина; опаснейшим преступлением становится всякое возможное отклонение от нее. Смертельно запуганное общество защищается от универсального подозрения в крамоле с помощью доносительства; эта эпидемия свирепствует и «на воле», и за колючей проволокой. Вербовка впервые в европейской истории приобретает универсальный характер. Всесильные «органы» получают санкцию на массовое производство «врагов народа». «Вербовка, — читаем в «Архипелаге», — в самом воздухе нашей страны... Вербовка кружевно сплетается с идеологией: ведь и Органы хотят, ведь и вербуемые должны хотеть только одного: успешного движения нашей страны к социализму... Поэзия вербовки сексотов еще ждет своего художника... Везде натянуты паучьи сети, и мы при движениях не замечаем, как они нас оплетают»[20].
Шаламов в одном из рассказов назвал стукачество «высшей властью природы» и признался в своем полном бессилии перед ней: «...Я приучен мало обращать внимания на разговоры об осведомителях и стукачах. Слишком я бессилен перед этой высшей властью природы»[21]. Стоит герою рассказа «Эсперанто», явно автобиографического, сказать: «Никакой разницы между блатарями, которые нас грабят, и государством для нас нет»[22], — как на него тут же доносят (хотя подобное говорилось в кругу тех, кому безусловно доверяли).
Жертвы превентивного террора в огромном большинстве не понимали безжалостной логичности своего положения. Вера в то, что лично они — жертвы роковой случайности, повторяю, была условием их выживания. Она далеко не всегда распространялась на товарищей по несчастью, на солагерников — их считали врагами и при первой возможности (когда становились бригадирами, нарядчиками и т. д.) не щадили, превращая в доходяг, в лагерную пыль. Лагерный и писательский подвиг Шаламова заключался в том, что он категорически не принимал этой логики и в нечеловеческих условиях остался порядочным («честным») человеком. Граница между честным человеком и подлецом проходила, по его словам, именно здесь, в отношении к собственной и чужой вине. «Разница между подлецом и честным человеком заключается вот в чем: когда подлец попадает невинно в тюрьму — он считает, что только он не виноват, а все остальные — враги государства и народа, преступники и негодяи. Честный же человек, попав в тюрьму, считает, что раз его могли невинно упечь за решетку, то с его соседями по нарам могло случиться то же»[23].
Ниже этого различия располагается мир блатных, нечеловеческий по определению.
Закон в эпоху превентивного террора играет прикрывающую роль, является частью конспиративных стратегий, необходимых, в частности, для легитимации режима в глазах «буржуазного» мира. Блатные ненавидят закон открыто, они не скрывают своей враждебности обществу; проводники же превентивного террора нуждаются в фикции законности, творят беззаконие именем закона. Сталинский репрессивный аппарат, с одной стороны, был крайне идеологизирован, подчинен реализации «высших» целей, а с другой, как следствие этого, внешне декриминализован, полностью переориентирован на борьбу с им же синтезируемыми преступлениями. He блатные придумали новую конструкцию закона, но они в нее встроились, т. е. в какой-то мере социализировались, согласившись сыграть роль «социально близких». По сравнению с преступным демонизмом большевиков из ближайшего ленинского круга, инсценированным и предъявленным миру на показательных процессах, поблекли иные преступления, в первую очередь уголовные. Конвейер по производству вины набрал полный ход. Ее носители объявлялись врагами нового режима в силу своей «старорежимности», просто потому, что логика новой власти еще не была записана на их телах. Для блатных проект создания «нового человека», думаю, был не меньшей неожиданностью, чем для других «ветхих» людей того времени, не закаленных в горниле сталинизма. Именно этот невиданный по масштабам проект и сделал воровской закон меньшим злом. Блатные оказались чуть ли не единственной дореволюционной социальной группой, которую сталинизм не только не разрушил, но укрепил, естественно, за счет всех остальных групп.
(Новый союз власти и уголовщины пережил советский период. Достаточно вспомнить о том, с каким почтением о ворах в законе пишут в СМИ со времен «дикой приватизации», какие важные функции они выполняют в качестве «крыш» и консультантов по деловой этике. Другого закона на тот момент в стране не оказалось. Шаламовские «не люди» предстают в современных СМИ и массовой культуре вполне респектабельными персонами.)
Итак, хотя блатные в ближней, лагерной перспективе несомненно выглядели зверьми, условия и пределы их зверства определялись неведомым им подпольным партийным законом, проводимым в жизнь политической полицией сталинского режима. Воровской закон стал одним из приводных ремней более мощного, конспиративного и криминального закона, который был вручен «мечу партии», НКВД, и проводился в жизнь с беспрецедентной жестокостью.
Шаламов и Солженицын подметили главный парадокс времени Большого Террора: в то время как блатные не принимали мир, объявивший их социально близкими, осужденные по 58-й статье люди продолжали отождествлять себя со строем, провозгласившим их своими заклятыми врагами (при том что никто из них не считал себя виновным). Блатные в лагерях были несравненно лучше организованы и вели себя как люди, которым было за что умирать, в то время как окружающий их мир — как вольный, так и подневольный — был ориентирован на выживание любой ценой. Он являлся рабским миром в гегелевском смысле этого слова, карал за великое неопределенное преступление, в котором по сути виновен каждый. Негодным, подлежащим радикальной перекройке представлялся ему весь унаследованный от прошлого человеческий материал. Воры презирали все формы человеческой солидарности и боролись с частной собственностью не менее радикально, чем советская власть. Они расточали, проматывали ее, проигрывали в карты, подкупали с помощью краденого врачей и лагерное начальство. Сближение советской идеологии с этой средой, воспевание воровского мира — не недоразумение, не ошибка, оно вытекает из самого ее существа, из ориентации на тотальную экспроприацию. Построенный на собственности буржуазный мир естественно ополчался против тех, кто ее незаконно присваивает и бездумно расточает, но власть, разорившая даже мелких собственников (крестьян), не заблуждалась, видя в других экспроприаторах своих союзников, а в носителях традиционных собственнических инстинктов своих врагов.
По Гегелю, господин — тот, кто, поставив на карту свою жизнь, рискуя ей, подчинил себе другого. Перспектива насильственной смерти для этого другого, раба, невыносима; при любых обстоятельствах он трудится и стремится выжить. Господин полностью зависим от рабского труда, являющегося условием его существования. История, как ее понимает Гегель, это история трудящегося раба, подчиняющего себя господина; ее закономерным итогом является вымывание остатков суверенности, господского принципа. Поэтому, когда Лукач, Брехт, Беньямин, Агамбен и другие пишут, что история, записанная в книгах и на скрижалях, является историей победителей, что историей побежденных мы не располагаем, не следует забывать, что победителем неизменно становился вчерашний раб. Побеждая, раб отменял себя как раба, становился господином, отказавшимся, правда, от предыдущего принципа господства. Христианский Бог поставил раба и господина в равное к себе отношение; основные проблемы, неразрешимые на земле, были перенесены в сферу чистого упования, в потустороннее. И если бы истиной этой религии, по Гегелю, не был атеизм, они остались бы замурованными в потустороннем навсегда[24].
Когда же провозглашается радикальный атеизм и декретом отменяется потустороннее, происходит сакрализация сосуда, в котором содержится единственно верное учение, упраздняющее заповеди Бога. После Октябрьской революции таким сосудом стала ВКП(б), орден хранителей учения. Несмотря на протесты Троцкого, Крупской и других старых большевиков, сразу после смерти основателя ордена, В. И. Ленина, возник его культ. «В траурные ленинские дни... тов. Сталин дал от имени партии великую клятву. Он сказал:
“Мы, коммунисты, — люди особого склада. Мы скроены из особого материала. Мы — те, которые составляем армию великого пролетарского стратега, армию товарища Ленина. Нет ничего выше, как честь принадлежать к этой армии...”»[25] Как и «проклятый орден», орден хранителей учения понимал себя как сугубо закрытый, элитарный, воинственно противопоставленный обычному миру, как прибежище самых достойных. Большевики работали в подполье; годами они были исключены из сферы действия закона, втянуты в игру без правил с тайной полицией царского режима[26]. И после взятия власти они привнесли подпольный опыт в свой стиль правления, объявив самое длительное чрезвычайное положение в XX веке. Трудно сравнивать сколь угодно консервативное, но, как выражались в старину, «упорядоченное» правление, включая и абсолютную монархию, с революционной властью. Многочисленные сопоставления, проводимые Солженицыным, естественно, оказываются в пользу старой России. Шаламов понял беспрецедентность случившегося и отказался от его непосредственной исторической контекстуализации, точнее, возложил ее бремя на будущего читателя. Солженицын писал для современников, отсюда и огромный успех «Архипелага»; Шаламов писал для будущего. У первого для всего находилось суждение, осуждение, поучение, у второго для самого главного нашлось только молчание. Шаламов был удивлен не только грузом пережитого, но и чудом дистанции, которая делала его письмо возможным. Разобщенных людей, произвольно названных политическими преступниками, не просто убивали непосильным трудом, но отдали во власть блатных, которые цинично подталкивали их к последней черте. Жизнь самих блатных, констатирует Шаламов, коротка, поэтому формула, которая стала их визитной карточкой в ГУЛАГе — «умри ты сегодня, а я — завтра», — часто реализовалась буквально: особенно ясно это стало, когда началась «сучья война», кровавая междоусобица внутри блатного сообщества, которую Шаламов подробно описывает в «Очерках преступного мира». Как заключенные нацистских концлагерей ненавидели своих капо, а не Гиммлера или Эйхмана, так и осужденные по 58-й статье зэки сталинского времени ненавидели в основном блатных и своих непосредственных начальников, а не Вышинского и Берию (не говоря уж о Сталине). Они меньше всего думали о советском типе экономической рациональности, об особом статусе партии и структуре ее карательных органов. Ho то, что представлялось досадной случайностью, было, увы, закономерностью. Пострадавшие от сталинской власти люди по традиции еще связывали власть с законом и недоумевали, почему она приняла сторону откровенных ненавистников закона.
Кроме блатных, в лагере был еще один орден, связанный тайной и круговой порукой. Я имею в виду оперуполномоченных, на лагерном жаргоне — «кумовьев». Они вербовали стукачей, всеми средствами склоняли к доносительству, разрушая и без того слабые связи между «политическими», подрывая основы их солидарности. Партия, несомненно, давала им установку, но методы ее осуществления были в их руках. Точно такой же вербовкой выковывали нового человека и на воле. Если большевистская партия, правя огромной страной, фактически так и не вышла из подполья, не отказалась от своих конспиративных навыков, то своей политической полиции она передала ключи от этой тайны, ее истинную сущность, заключавшуюся в невозможности для новой идеологии воплотиться в легальных институтах, подчиниться писаному закону. Полиция проводила в жизнь мессианскую программу партии по выковыванию нового человека из старого материала, по подчинению страны идеологии, остававшейся в основных чертах негативной. Вместо того чтобы вытекать из совершенного преступления, вина оказывается записанной в людях изначально (отсюда знаменитая «презумпция виновности» Вышинского). Много ли значит на фоне подобной мессианской задачи обычное уголовное преступление?
Чтобы сталинская система работала, страх должен был перестать быть боязнью конкретного наказуемого деяния, а стать всеобъемлющим страхом, приобрести онтологический характер. Для этого строится универсальная система доносительства. Оперативные работники неформально заверяют вербуемых: достаточно, чтобы в их донесениях было пять процентов правды; остальное они вольны додумывать и выдумывать сами[27]. В такой ситуации попытка путем самооговора доказать абсурдность обвинения была обречена на неудачу просто потому, что разница между фактом и вымыслом в мире тотального сыска и тотального дознания была стерта принципиально. Комический эффект ложного самообвинения в нем не срабатывает, остается пустым звуком[28]. Исходя из презумпции изначальной виновности, орден чекистов производит преступление из любых, даже самых абсурдных фантазий. Новым человеком, полностью интериоризовав- шим в своей работе запрос новой власти, является не завербованный человек («стукач»), боящийся разоблачения (Солженицын описывает такие ситуации в своем романе «В круге первом»), и даже не партиец, в скромных рамках могущий позволить себе роскошь оставаться «идейным коммунистом», а сам чекист. Он выполняет план, на него возложена ответственность за максимально полную завербованность строящегося социалистического мира. Только сам чекист знает, что его методы значительно существенней обволакивающей их, как паутина, идеологии. Его время — это время вербовки, бюрократического подавления чужой воли. Вербуя, он живет во времени «нового человека». Необходимой изнанкой пропагандистского захлеба коммунистической власти является цинизм новой касты, осуществлявшей невиданный по масштабности госзаказ.
Единственная категория заключенных, которую, несмотря на признание их «социально близкими», в принципе нельзя было вербовать, это — блатные, носители воровского закона. Этот закон под страхом смерти запрещал им сотрудничать с властью (другое дело, насколько строго он выполнялся в экстремальных условиях Колымы).
Здесь пути двух писателей-свидетелей расходятся. Если лозунгом Шаламова остается «Карфаген должен быть разрушен! Блатной мир должен быть уничтожен!»[29], повторяемый на все лады и в рассказах, и в «Очерках преступного мира», то Солженицын, заклеймив в «Архипелаге» «вольницу вурдалаков»[30], заключает свои записи о «социально близких» «словом в защиту блатных»[31]. Что же говорится в их защиту? Во-первых, у них есть «своеобразный кодекс» и понятие чести, состоящие, однако, не в том, что они патриоты, как того хотелось советской власти, «а в том, что они совершенно последовательные материалисты и последовательные пираты. И хотя за ними ухаживала диктатура пролетариата — не уважали они ее ни минуты»[32].
Во-вторых, они хотят жить, жить любой ценой. А так как половину жизни они проводят в тюрьме и в лагере, то они «и там хотят срывать цветы жизни... пользоваться плодами непокорности». «...Почему им заботиться о тех, кто гнет спину и умирает рабом?»[33] Им нужно есть — и они отнимают все съедобное, им нужно пить — и за водку они продают конвою вещи, отобранные у «рабов», и т. д. и т. п. Здесь разверзается этическая пропасть между позицией Шаламова и позицией Солженицына: второй способен отождествиться с точкой зрения блатных на «политическую шпану», назвав заключенных по 58-й статье «рабами», тогда как первый считает политических исключительно «мучениками», а их врагов — зверями, недостойными никакого отождествления со стороны своих жертв.
В-третьих, они не признают институт собственности, и поэтому «берут как свое» все, что им под руку подворачивается. А затем бездумно проигрывают наворованное в карты, после чего вновь грабят «фраеров». He любят они и трудиться, поэтому за них должны трудиться другие, чей и так непосильный труд в результате становится непосильным вдвойне. Получается, что и явное хищничество (которое Солженицын в других контекстах вроде бы осуждал) можно повернуть «в защиту блатных».
И пусть в финале этих размышлений мы узнаем, что блатным ненавистен весь «наш, общечеловеческий» мир, нельзя отделаться от впечатления, что автору «Архипелага ГУЛАГа» поведение блатных часто импонирует больше, чем поведение «политической шпаны», что его симпатии (не лишенные, повторяю, известной амбивалентности) оказываются в итоге на стороне шаламовских «не людей».
При этом материал, на котором работают Шаламов и Солженицын, очень сходен, практически идентичен. Создается впечатление, что они не раз обсуждали проблемы «проклятого ордена» между собой.
Солженицын заклеймил универсальную систему доносительства, созданную «органами» по заданию партии. Он не пожалел для нее таких слов, как «массовая парша душ»[34] и «рак души»[35]. «Люди, — писал он, — жили в поле предательства — и лучшие доводы шли на оправдание его»[36]. Одному из четырех-пяти городских жителей, читаем в «Архипелаге», предлагали быть стукачом. «А то и гуще», — добавляет писатель[37]. В условиях тотальной вербовки каждый акт противостояния власти требовал мужества, не соизмеримого с существом дела (например, при Сталине приютить сироту было, по Солженицыну, опасней, чем хранить динамит при Александре III). Шаламов же увидел в доносительстве «высшую власть природы», т. е. нечто заведомо превосходящее своей чудовищностью его способность суждения.
Какие выводы следуют из сказанного для нашего времени?
В каком-то смысле если не «перековка», то социализация блатных в советский период состоялась; их язык стал употребляться далеко за пределами уголовной среды. Неслучайно и то, что после распада СССР функция регулирования отношений в сфере бизнеса на некоторое время отошла к носителям воровского закона; другого закона в тот момент под рукой не оказалось. Пережившие период «дикой приватизации» блатные растворились в предпринимательской среде. Представление о вековечно существующем «проклятом ордене», пребывающем за пределами всего человеческого, отошло в прошлое.
Когда рухнул партийный закон, выяснилось, что представители другого всесильного советского ордена, чекисты, могут существовать автономно и осуществлять политику методами, наработанными за время превентивного террора и борьбы с диссидентским движением в 60—80-е годы.
Способность этих «новых людей» к быстрому обогащению оказалась просто феерической. Второй виток приватизации, начавшийся в XXI веке, прошел для них успешно потому, что они столкнулись со знакомым человеческим материалом. Способность постсоветских людей смиряться со всем ради гипотетического «порядка» не удивит тех, кто знает советскую историю. Объявить приученное к покорности общество стабильным нетрудно. Часто иностранцы пишут о способности русского человека к бунту (цитируя пушкинское высказывание о «русском бунте, бессмысленном и беспощадном»), забывая, что нынешние власти имеют дело не с русским, а с постсоветским человеком, в котором на протяжении трех поколений каленым железом выжигали малейшее поползновение на бунт. Шаламовские люди-деревья отмирали, выработав свой ресурс. Энергию бунта за колючей проволокой сохранял разве что «проклятый орден», клан блатных, хотя и он пользовался ей очень осторожно, исключительно в интересах воровского закона. Шаламов последовательно отрицал качество человечности за блатными, но он отказался от суждения о тех, кто поручил чекистам выковывать «нового человека», и о самих чекистах. Он осудил романтизацию блатных в советской литературе как заблуждение, а не как часть нового социального заказа.
Солженицын поставил блатных в более широкий социальный контекст, связал «замордованную волю» и лагерь и отказался от однозначного осуждения носителей воровского закона.
Зато автор «Архипелага ГУЛАГ» не просто возмутился проектом воспитания «нового человека» и его проводниками, чекистами, энкавэдэшниками, кагэбэшниками, но осознал мощь их влияния на советское общество в целом и, главное, долговременность этого влияния. Поэтому я хотел бы закончить его словами:
«Энкавэдэшники — сила. И они никогда не уступят добром... Потому что они — костяк. Костяк многого.
Ho не только сила у них — у них и аргументы есть. С ними не так легко спорить.
Я пробовал»[38].
Звучит современно, не правда ли?
Москва, февраль — апрель 2007 года
[1] Солженицын А. Архипелаг ГУЛАГ. 1918—1956: Опыт художественного исследования. М.: Книга, 1990. Т. 3. С. 548.
[2] Шаламов В. Колымские рассказы: В 2 т. М.: Информ.-изд. центр «Наше наследие», 1992. Т. II. С. 417.
[3] «Нужно и можно написать рассказ, который неотличим от документа». — Там же.
[4] Шаламов В. Указ. соч. С. 416.
[5] Там же. С. 414.
[6] Там же. С. 416.
[7] Солженицын А. Указ. соч. Т. 2. С. 284.
[8] Там же. С. 284-285.
[9] Неслучайно Шаламов сравнивал мучеников ГУЛАГа со стланником, самым неприхотливым северным растением. «Он мужествен и упрям, как все северные деревья... Мне стланник представляется наиболее поэтичным русским деревом...» (Шаламов В. Указ. соч. Т. I. С. 116-117).
[10] Там же. С. 336.
[11] Там же. С. 337.
[12] Солженицын А. Указ. соч. Т. 2. С. 409.
[13] Шаламов В. Указ. соч. Т. II. С. 338.
[14] Солженицын А. Указ. соч. Т. 2. С. 400.
[15] Шаламов В. Указ. соч. Т. I. С. 121.
[16] Шаламов В. Указ. соч. С. 343.
[17] Там же. С. 340.
[18] Там же. С. 346.
[19] Солженицын А. Указ. соч. Т. 2. С. 393.
[20]Там же. С. 328.
[21] Шаламов В. Указ. соч. Т. II. С. 355.
[22]TaM же. С. 104.
[23] Там же. Т. I. С. 220.
[24] «Господин относится к рабу через посредство самостоятельного бытия, ибо оно-то и держит раба; это — его цепь, от которой он не мог абстрагироваться в борьбе, и потому оказалось, что он, будучи несамостоятельным, имеет свою самостоятельность в вещности. Между тем господин властвует над этим бытием, ибо он доказал в борьбе, что оно имеет для него значение только в качестве некоторого негативного...» (Гегель. Сочинения. Т. IV. М.; Издательство социально-экономической литературы, 1959. С. 103).
[25] История Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Краткий курс. М.: Государственное издательство политической литературы, 1938. С. 256.
[26] Подробности можно найти, например, в книге: Симбирцев И. На страже трона. Политический сыск при последних Романовых. 1880-1917. М.: Центрполиграф, 2006. Cm. также: Лурье Ф. Политический сыск в России. 1649—1917. М.: Центрполиграф, 2006.
[27] Солженицын А. Указ. соч. Т. 2. С. 333—341.
[28] Так, арестованный в 1937 году писатель Сергей Третьяков, подвергнувшись на Лубянке «физическому воздействию» (т. е. пыткам), назвался японским шпионом и сочинил повесть, рассказывавшую, как он был завербован, где встречался с японскими резидентами, какие задания выполнял и т. д. Его рассказ содержал огромное множество абсурдных деталей; проверка хотя бы одной из них привела бы к его полному оправданию. Ho в 1937 году никто ничего не проверял. Сразу после суда создатель литературы факта был расстрелян (см.: Верните мне свободу! Деятели литературы и искусства России и Германии — жертвы сталинского террора: Мемориальный сборник документов из архивов бывшего КГБ. М.: Медиум, 1997. С. 46-69).
[29] Шаламов В. Указ. соч. Т. I. С. 435.3 (1 Солженицын А. Указ. соч. Т. 2. С. 40.
[31] Там же.
[32] Там же. С. 403-404.
[33] Там же. С. 404.
[34] Солженицын А. Указ. соч. С. 592.
[35] Там же. С. 594.
[36] Там же. С. 591.
[37] Там же. С. 589.
[38] Солженицын А. Указ. соч. Т. 3. С. 515.
Влияние тюрьмы на общество (польский контекст)*Цыганские дела*