СИЛОВИК

СПОРТ

Впервые Маскаева я увидел за пару месяцев до боя с Охелло, когда он прилетел в Москву на заранее объявленную пресс-конференцию. Странная это была пресс-конференция. Она не началась в назначенный час, не началась и еще через час, и еще....

Впервые Маскаева я увидел за пару месяцев до боя с Охелло, когда он прилетел в Москву на заранее объявленную пресс-конференцию. Странная это была пресс-конференция. Она не началась в назначенный час, не началась и еще через час, и еще. Полсотни журналистов два с лишним часа маялись в ожидании.

Если бы речь шла о политике, язвительная журналистская толпа уже давно исходила бы презрением; если бы так опаздывала поп-звезда, то в ее адрес уже высказывались бы самые грубые предположения. Но про боксера Маскаева никто не сказал и слова дурного. Всем почему-то было ясно, что Маскаев на дурные поступки не способен. Такой человек.

Я вышел на улицу. Огромный лимузин с затемненными стеклами в этот момент въехал во двор. Все важные господа в строгих костюмах, прибывшие встречать Маскаева, куда-то разбрелись. Задняя дверца открылась, и из машины вылез улыбающийся чемпион. Он стоял в старом московском дворике — высокий, веселый, с карими смеющимися глазами. Никого вокруг не было, только он да я.

— Олег, добрый день! — сказал я ему. — Рад вас видеть!

— Взаимно! — отозвался он с приятным, энергичным дружелюбием.

В Маскаеве нет агрессии, которая электрическим облаком клубится вокруг некоторых бойцов. «Я готов драться в аду в трусах, облитых бензином!» — сказал классный боксер Диего Корралес, и вся суть этой эффектной фразы не в том, что она хороша для газетного заголовка, а в том, что Корралес действительно готов. Но Маскаеву эта яркая героическая позиция не свойственна. В одном интервью он сказал, что вообще не очень любит драться, а если бы мог, то лучше спал бы на диване. Но не может: надо зарабатывать деньги для семьи.

Так он сформулировал свой типично русский подход к боксу. Тут нет места пылкому латиноамериканскому фейерверку или шумной американской саморекламе. В этом подходе сильный удар и вожделенный диван занимают равное место. В боксе, который показывает Маскаев, нет ничего изысканного; он прост, как чернозем и краюха хлеба. Сила Маскаева не в том, что он артист бокса, который может порхать, как бабочка, и жалить, как змея, а в том, что он работяга бокса, у которого на все ужимки и прыжки противника ответ один: от души огреть ломом. Вместо лома у него правая рука, от которой пострадали многие.

Я никогда не видел Маскаева таким напряженным, как перед боем с Охелло. На свои бои в Америке он выходил более спокойным, и нервный тик не передергивал его лицо. Причиной тут, однако, не Охелло, а Москва. Маскаев вернулся в город, где когда-то был молодым, вернулся, как Одиссей, после долгих странствий и удивительных приключений. Он покинул Москву молодым человеком, еще не знавшим настоящих боев, а вернулся сюда мужчиной с твердым лицом, пять раз побывавшим в нокаутах, что равнозначно пяти краткосрочным визитам на тот свет. И он, привыкший к чужой публике, излучающей вежливый скепсис, впервые ощущал волну любви и слышал громогласный рев: «Россия!».

Бой с Охелло вышел у Маскаева не таким зрелищным, каким хотела увидеть его публика, именно потому, что угандиец, получив в первых раундах ломом по голове, благоразумно решил поберечься. Сначала он еще улыбался и отрицательно качал головой, показывая, что держит удар, но вскоре улыбочки исчезли. Все двенадцать раундов Охелло провел с высоко поднятыми кулаками, закрывавшими лицо. И все-таки однажды Маскаев сумел достать его, когда в короткой схватке посередине ринга пробил снизу. Охелло в это мгновение стал живой иллюстрацией старого боксерского правила: «Чем эти парни больше, тем страшнее падают».

В облике Маскаева есть что-то крайне несовременное. Он как будто слишком прост и ясен для нашего хитрого и суетливого времени. Свои потертые джинсы он носит на широком офицерском ремне, как это было модно когда-то. Само лицо его — открытое, честное и дружелюбное — странно смотрится в городской толпе. Это простое лицо представляет не мегаполисы с роскошными фасадами, а провинцию с покосившимися заборами. В нем, в Маскаеве, есть что-то исконное и словно бы давно забытое: сила без понта, надежность без подставы, уверенность без изъяна. Мужицкая Россия, умеющая махать топором, ворочать бревна и ставить избы, жива в нем.

Его карьера тоже словно не из нашего времени. Его никто никогда не раскручивал, а он выжил. Его никто никогда не пиарил, а он победил. У других время отнимало силу, а ему прибавляло. Многие мечтали об американском гражданстве, а он мечтал о российском. Страна ничем не помогла ему, а он ей благодарен за то, что она есть.